МИНУС 090… ОТСЧЕТ ИДЕТ
Группа, в которую входил Ричардс, теперь уже сократилась до четырех. Новый зал ожидания был гораздо меньше, и вся группа сократилась примерно на те же шестьдесят процентов. Последние Yи Z вползли где-то в четыре тридцать. К четырем часам дежурный разнес подносы с безвкусными сэндвичами. Ричардс взял парочку и сидел жевал их, слушая приятеля по имени Реттенмунд, который заливал Ричардса и остальных, казалось, непрекращающимся запасом грязных историй.
Когда все члены группы собрались, их запихали в лифт и подняли на пятый этаж. Их жилище представляло собой большую гостиную, общий туалет и прекрасной комнаты грез в виде нескольких коек. Проинформировали, что в столовой, дальше по коридору, в семь часов подадут горячий ужин.
Ричардс посидел несколько минут, затем встал и подошел к полицейскому у входной двери. «Дружище, а тут есть телефон?». Он не ожидал, что им можно звонить, но полицейский просто ткнул большим пальцем в сторону коридора.
Ричардс приоткрыл дверь и выглянул наружу. Да, телефон был. Таксофон.
Он снова взглянул на полицейского. «Слушай, если одолжишь мне пятьдесят центов позвонить, то я…
«Отвали, дебил»
Ричардс сдержался. «Я хочу позвонить жене. Наш ребенок болен. Поставьте себя на мое место, ради Бога».
Полицейский гоготнул: коротко, резко и мерзко.
«Все вы одинаковые. История на каждый день. Цветной телек и 3-D на Рождество и День матери».
«Слушай, ублюдок», - сказал Ричардс, и что-то в его глазах, или в позе его плеч внезапно заставило полицейского отвернутся к стенке. «Ты разве не женат? Разве тебе никогда не было настолько позарез нужно, что приходилось просить, даже если это как поесть дерьма?».
Полицейский внезапно сунул руку в карман и достал пригоршню пластиковых монет. Он сунул Ричардсу два новых четвертака, и запихав остальное обратно, схватил за грудки Ричардса. «Если ты пришлёшь сюда кого-то ещё, потому что Чарли Грэди добродушный человек, я выбью из твоей башки всё дерьмо, падаль».
«Спасибо», - твердо сказал Ричардс. «За одолжение».
Чарли Грейди засмеялся и отпустил его. Ричардс вышел в холл, снял трубку и бросил монетки. Они глухо звякнули, и на мгновение ничего не случилось – о Господи, неужели всё это было зря, – но затем раздался гудок. Он медленно набирал номер телефона, надеясь, что сука Дженнер дальше по коридору не возьмет трубку. Если она узнает его голос, то сразу же наберет неправильный номер, и он потеряет свои деньги.
Гудки прозвучали шесть раз, а затем незнакомый голос произнес:
«Алло?»
«Я хочу поговорить с Шейлой Ричардс из квартиры 5С».
«Я думаю, она вышла, - сказал голос. Затем зашептал: «Она ходит туда-сюда по кварталу, ну, вы поняли. У них заболел ребенок. А мужик оказался беспомощным».
«Просто постучитесь в дверь», - сказал он ватным ртом.
«Подождите».
Трубка на другом конце ударилась о стену, когда незнакомый голос бросил её. Вдалеке, смутно, словно во сне, послышались стуки в дверь вперемешку с криками: «Телефон! Вам звонят, миссис Ричардс!»
Через полминуты незнакомый голос снова был на линии. «Её там нет. Я слышу, как кричит ребенок, но её самой там нет. Как я уже говорила, она шастает по всяким местам», - хихикнул голос.
Ричардсу хотелось телепортироваться через телефонную линию и выскочить на другом конце, как злой джинн из черной бутылки, и придушить эту незнакомку, пока ее глаза не вывалятся и не покатятся по полу.
«Передайте её сообщение», - сказал он. «Напишите на стене, если потребуется».
«Нету карандаша. Всё, я бросаю трубку. Дсвидання».
«Подождите!» - крикнул Ричардс с паникой в голосе.
«Э-э-э одну секундочку. Она поднимается по лестнице, - неохотно произнес голос».
* * *
Король, конь, пешка. Напряжение на доске было такое, что можно было его резать. И тут – бах! – в ход пошла королева. Ладьи в нижней части доски казалось были зажаты, но с теперь готовы атаковать и одним ходом отражают натиск давления. На занятии по естествознанию мисс Хэдли говорила о магнитах и «силовых линиях». Бет, уже задремавшая от скуки, внезапно проснулась. Силовые линии: слоны по диагонали; ладьи по горизонтали.
Места в классе похожи на шахматные поля. Если бы рыжеволосый мальчик Ральф был конем, она могла бы поднять его и передвинуть на два места вверх и одно вбок, усадив на пустое место рядом с Дениз. Это поставило бы под удар Бертрана, сидевшего в первом ряду и, как она решила, был королем. Она улыбнулась, подумав об этом. Они с Джолин не разговаривали больше недели, но Бет и не позволяла себе из-за этого грустить. Ей было почти девять, она прекрасно обойдется и без Джолин. Не важно, что она чувствовала по этому поводу. Джолин её была не нужна.
* * *
«Вот», - сказал мистер Шайбел. Он протянул ей что-то завернутое в коричневый бумажный пакет. Был полдень воскресенья. Она заглянула внутрь. В ней лежала тяжелая книга с мягкой обложкой: «Современные шахматные дебюты».
Не веря своим глазам, она начала листать страницы. Книга была заполнена длинными столбцами шахматных обозначений. Маленькие диаграммы на шахматной доске, главы: «Открытие пешек королевы», «Индийские системы обороны». Она подняла глаза.
Он хмуро смотрел на нее. «Это лучшая книга для тебя», – сказал он. «Она расскажет тебе все самое важное о шахматах».
Ничего не ответив, она села на свой ящик из-под молока за доску, крепко сжимая книгу на коленях, и стала ждать начала игры.
* * *
Английский был самым скучным предметом: монотонный голос мистера Эсперо, поэты с такими именами, как Джон Гринлиф Уиттиер и Уильям Каллен Брайант. «Куда, средь падающей росы, пока сияют небеса последними шагами дня». Это было глупо, но он внимательно зачитывал каждый слог вслух.
Она прятала под столом «Современные шахматные дебюты», пока мистер Эсперо разглагольствовал. Перебирала один за другим ходы, она проигрывала их в уме. На третий день, обозначения «P K4, N KB3» молниеносно всплывали у нее в голове, фигуры на реальных полях. Она легко могла видеть их; даже не нуждаясь в доске. Она сидела с этими дебютами на коленях, в синей саржевой плиссированной юбке Дома Метуэнов, и в то время как Мистер Эсперо бубнил о расширении духа, которое дает нам великая поэзия, или читал вслух строки вроде «С тем, кто в любви к природе общается с ее видимыми формами, она говорит на другом языке», ходы шахматных партий вставали на свои места перед ее полузакрытыми глазами. В конце книги были ходы некоторых классических игр, до мата на двадцать седьмом ходу или ничьи на сороковом. Она научилась расставлять фигуры в разных шпилях, иногда у нее перехватывало дыхание от элегантности нападений или гамбитов, или сдержанного баланса сил в обороне. И мысли её всегда были сосредоточены на победе, ну или на потенциальной победе.
«В его веселые часы у нее голос радости, улыбка и красноречие красоты...» – читал мистер Эсперо, в то время как разум Бет танцевал в трепете перед геометрическим рококо шахмат, увлеченный, восторженный, тонущий в грандиозных перестановках, раскрывающимися перед её душей, и ее душа раскрывалась перед ними.
* * *
Джулия – мастерская лгунья. Она только подала документы на юридический, и уже получила несколько серьезных предложений. (Адвокат-лжец, лжец-адвокат. Никогда не замечал этого раньше). При мысли о том, что какой-нибудь мальчик целует мою сестру, меня начинает тошнить, но довольно многим старшеклассникам она нравится. Держу пари, Эван – один из тех супер-уверенных в себе подростков, которые пользуются синим лосьоном после бритья Stratos и носит остроносые туфли, подобно участникам музыкальной группы Orchestral Manoeuvres in the Dark. Держу пари, Эван говорит хорошо выверенными фразами, самыми подходящими в любой ситуации, как мой кузен Хьюго. Красиво говорить – это то же самое, что командовать.
Одному Богу известно, какую должность я смогу занимать. Не адвокат, это точно. Вы не можете заикаться в суде. В классе тоже нельзя заикаться. Мои ученики распяли бы меня. Не так уж много рабочих мест, где речь не является важной составляющей. Мисс Липпеттс однажды сказала, что никто не покупает стихи, поэтому я не смогу быть профессиональным поэтом. Я мог бы стать монахом, но в церкви безумно скучно. Мама заставляла нас ходить в воскресную школу Святого Гавриила, когда мы были маленькими, но каждое воскресное утро превращалось в пытку скукой. Даже маме через несколько месяцев стало скучно. Оказаться запертым в монастыре было бы убийством.
Как насчет смотрителя маяка? Все эти бури, закаты и бутерброды с молоком в конце концов сделают тебя одиноким. Но к одиночеству мне лучше привыкнуть. Какая девушка пойдет на свидание с заикой? Или даже потанцевать с таким, как я? Последняя песня на дискотеке «Блэк Свон Грин Виллидж Холл» закончится прежде, чем я успею выплюнуть «Т-т-т-ты хочешь т-т-т-т-танцевать». А что если приступ заикания случится на моей собственной свадьбе, и я даже не смогу сказать «да»?
– Ты сейчас подслушивал?
Джулия прислонилась к дверному косяку.
– Что?
– Ты прекрасно знаешь что. Ты подслушивал меня по телефону?
– Телефону? – ответил я слишком быстро и слишком невинным голосом.
– Вообще-то, – сестра пронзила меня таким взглядом, что у меня загорелось лицо, – не лезь в мои дела, только и всего. По-моему, я не требую многого. Если бы у тебя были друзья, я бы не стала подслушивать. Только придурки стоят и подслушивают.
– Да не слушал я! – вышло очень пискляво.
– А почему тогда три минуты назад твоя дверь была закрыта, а сейчас – открыта?
– Я не… – (Висельник перехватил «не знаю», так что мне пришлось, как полному калеке, оборвать предложение и начать новое.) – Тебе на что? У меня душно. Ходил в толкан. Дверь открылась сквозняком.
На этот раз Висельник разрешил мне сказать «сквозняк».
– Сквозняк? Да, у нас из окна просто ураган дует. Едва на ногах держусь.
– Я тебя не подслушивал!
Джулия промолчала ровно столько, чтобы дать мне понять: она знает, что я вру.
– А кто разрешил тебе брать «Abbey Road»?
Ее пластинка лежала рядом с моим паршивеньким проигрывателем.
– Ты же ее все равно не крутишь.
– Врешь, а даже если бы и не врал, это не значило бы, что она теперь твоя. Ты вот не носишь дедушкины часы. Это же не значит, что они теперь мои?
Она вошла ко мне в комнату, чтобы забрать «Abbey Road», по дороге перешагнула мою сумку «Адидас» и кинула взгляд на печатную машинку. Корчась от стыда, я попытался закрыть стихи своим телом.
– Так ты согласен, что каждый имеет право на капельку собственной тайны? – Намек был прозрачным, как треск ореховой скорлупы в щипцах. – Если я найду на пластинке хоть царапинку – ты труп.
Но наверху послышалось не «Abbey Road», а «The Man with the Child in His Eyes» Кейт Буш. Джулия ставит ее, если у нее эмоциональный всплеск или месячные. Ей восемнадцать, через несколько месяцев она уедет из Лужка Черного Лебедя, у нее бойфренд со спорт-каром, она получает вдвое больше карманных, чем я, и может заставить других людей делать что угодно просто словами.
Одними словами.
Джулия поставила «Songbird» группы «Fleetwood Mac».
Он посмотрел на Питера, и оголил клыки.
Питер оскалился в ответ. Пакс зарычал на него, вздыбив шерсть, готовясь к прыжку. Питер махнул над головой вторым костылем и снова взревел, Пакс зарычал, и бледный койот удивленно попятился. Он повернулся и выбежал с поляны.
Питер уцепился за дерево. Он соскользнул на землю, дрожа.
В тот же миг Пакс оказался на нем, извиваясь вокруг, облизывая лицо, обнюхивая сломанную ногу, снова утыкаюсь носом в его лицо. Питер обнял лису и прижался лицом к пахнущему соснами меху. «Ты в порядке, ты в порядке, ты в порядке!»
Лисица перепрыгнула через них и исчезла в зарослях можжевельника. Пакс сел на колени к Питеру и залаял на нее.
Через мгновение Питер увидел, как из кустов показалась черная морда.
Оттуда, моргая на солнце, вышла тощая лиса, размером примерно с Пакса в восемь месяцев. Она, спотыкаясь, вышла на поляну на трех ногах. Ковыляя по лужайке и тявкая на маленького лисенка, она бросала настороженные взгляды на Питера.
Пакс вывернулся из объятий Питера и снова залаял. Трехногая лисица подошла на несколько шагов ближе. Хромота ее была такой неуклюжей, что Питер понял, что, должно быть, лиса лишилась ноги совсем недавно. И тут он сообразил, в чем дело.
Он протянул руку и тихо позвал. Неуверенно переводя взгляд с Питера на Пакса, лисенок заковылял к ним. Он уткнулся головой в подбородок Пакса.
Питер вытянул палец. Раненая лиса позволила ему на мгновение почесать шею, а затем поспешила обратно в безопасное место рядом с лисицей.
Вместе две лисы выжидающе посмотрели на Пакса, а затем растворились в подлеске.
И Питер понял. Его лиса принадлежала им. А они принадлежали Паксу. Неразлучные.
Он проделал весь этот путь. Весь этот путь.
Питер встал на колени. Он положил руку на спину Пакса и почувствовал, как напряглись мышцы.
Питер огляделся. Теперь лес выглядел опасным, полным койотов и медведей, а вскоре и людей, находящихся в состоянии войны. Он посмотрел на свою лису, которая все еще старалась следовать за своей новой семьей. «Иди. Все в порядке». Но это было не так. Боль опустошила его, лишила дыхания, словно удар в сердце. Он убрал руку, потому что Пакс почувствует такую сильную боль, и он не уйдет. «Иди!»
Пакс рванулся к линии кустов. Затем он повернулся и посмотрел на своего мальчика.
Питер почувствовал, как по его лицу катятся слезы, но не вытер их.
Пакс отпрянул. Он захныкал, слизывая слезы.
Питер толкнул его вниз. Он нашел костыль и выпрямился. «Нет. Я не хочу, чтобы ты оставался. Я всегда оставляю дверь на крыльцо открытой, но тебе придется уйти».
Пакс посмотрел на кусты, а затем снова на лицо своего мальчика.
Питер порылся в кармане, вытащил игрушку и поднял вверх.
Пакс поднял голову, не сводя глаз с руки Питера.
И Питер швырнул пластмассового солдатика через кусты в лес, как можно дальше.
10 минут 38 секунд в этом странном мире
Ветер сменил направление и пронесся через футбольное поле. Затем она увидела их. Четырех мальчишек. Мусорщики вышли в такую рань, чтобы успеть порыться по помойкам. Двое из них толкали тележку, забитую пластиковыми бутылками и мятыми банками. Еще один, сгорбившись и подогнув колени плёлся позади, таща на замызганный мешок с чем-то тяжелым. Четвертый, явно их лидер, шагал спереди, строя из себя важную персону, его костлявая грудь выпирала как у драчливого петуха. Все они направлялись в её сторону, болтая между собой.
Давайте шагайте.
Они встали у мусорного бака на той стороне улицы и стали в нём копошиться. Бутылки из-под шампуня, пачки сока, баночки йогуртов, картонки от яиц… Каждое сокровище бережно доставалось и клалось в тележку. Их движения были ловки, профессиональны. Кто-то нашел старую кожаную шляпу. Смеясь, он нахлобучил ее на голову и встал в важную позу, засунув руки в карманы, подражая каким-то гангстерам, которых он видел в кино. Резко лидер хватанул у него шляпу и нацепил на себя. Никто не протестовал. Разграбив помойку, они уже собирались уходить. Испуганной Лейле, казалось, что они уже повернули назад, и пошли в противоположную от нее сторону.
Эй, я здесь!
Медленно, будто бы услышав мольбу Лейлы, лидер вздернул подбородок и сощурился от восходящего солнца. Сквозь сияющий свет он осматривал горизонт, блуждая взглядом по сторонам, пока не наткнулся на неё. Его брови поднялись, а губы слегка задрожали.
Пожалуйста, не убегай.
Он и не стал. Вместо этого он сказал остальным что-то неразборчивое, и теперь они тоже пялились на неё такими же стеклянными глазами. Тут она поняла, как молоды они были. Всё еще дети, шпана, притворяющаяся мужиками.