Chapter One
Небольшое серое здание – всего тридцать четыре этажа. Над парадным входом надпись «ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ЛОНДОНСКИЙ ИНКУБАТОРИЙ И ЦЕНТР ВОСПИТАНИЯ», а на геральдическом щите девиз Мирового Государства: ОБЩНОСТЬ, ОДИНАКОВОСТЬ, СТАБИЛЬНОСТЬ.
Огромная зала на цокольном этаже выходящая на север.
Все лето не греющий (хотя в зале было тропически жарко) тонкий лучик солнца блеснул в окнах, и словно голодный волк начал жадно искал на кого упасть, но не было ни халата какой-нибудь мрачного ученого, ни даже бледной гусиной кожи академика, только стекло, никель и тусклый блеск фарфора лаборатории. Холода встречают холода. Рабочие в белых комбинезонах, в резиновых перчатках трупного цвета. Свет застыл, словно был мертвым, даже призрачным. Только на желтых корпусах микроскопов он оживает, словно сливочное масло заимствуя желтизну этих полированных трубок.
- А вот, - сказал директор, открыв дверь, - комната Оплодотворения.
Склонившись над приборами, около трёхсот оплодотворителей были погружены в работу. Сохраняя тишину, даже когда директор инкубаториев и кондиционирования вошел в комнату, концентрируясь на деле. Группа молодых, зеленых и неоперившихся студентов, нервно семенили за директором. У каждого из них была записная книжка, и когда Великий Человек говорил, они отчаянно записывали его слова, стараясь не упустить ничего. Из первых уст. Редкая привилегия. Директор Центрально-Лондонского ИВЦ лично водит своих новых учеников по разным отделам.
- Просто чтобы дать вам обобщенное понимание, - объяснял он. Потому что они должны иметь какое-то представление, если хотят исполнять свою работу разумно. Хотя скорее для того, чтобы они стали благоразумными и счастливыми членами общества. Ведь частности, как известно, развивают добродетель и счастье. А обобщения, наоборот — интеллектуальное зло. Ибо не из философов, а из филателистов и рамочников состоит общество.
- За-а-втра, - прибавлял он, улыбаясь слишком добродушной улыбкой, - вы приступите к серьезной работе. У вас не будет времени на обобщения. Между тем…
Между тем, это была привилегия. Из первых уст в записные книжки. Записывали как сумасшедшие.
Высокий, худой, но осанистый директор вошел в комнату. У него был острый подбородок и большие выдающиеся вперед зубы, и полные, гнутые губы которые закрывали их, когда он молчал. Старый, молодой? Тридцать? Пятьдесят? Пятьдесят пять? Сложно было сказать наверняка. В любом случае, на вопрос не было ответа; в этот год стабильности, в 632 год новой эры, вы бы даже не задумывались над этим.
- Я начну с самого начала, - сказал Директор, и самые рьяные студенты записали его слова в блокноты: «Начинать с самого начала».
- Это, - он показал рукой, -инкубаторы. Затем открыл заизолированную дверь, он показал им стеллажи с пронумерованными пробирками. - Недельный запас яйцеклеток. Они содержатся, - объяснял он, - при обычной температуре крови, тогда как мужские половые клетки, - он открыл другую дверь, - должны храниться при тридцати пяти, а не тридцати семи. При нормальной температуре они стерилизуются. - Бараны, если их завернуть в термоген, не породят ягнят.
Прислонившись к инкубаторам, студенты снова заскрипели карандашами. Записывая краткое изложение современного процесса оплодотворения. Лекция началась, разумеется, с описания хирургического внедрения – с операции, «на которую ложатся добровольно, ради блага Общества, не говоря уж о вознаграждении, в размере полугодового оклада». Затем прозвучал отчет, как сохранить иссеченный яичник живым, чтобы тот активно развивался. Описания оптимальных температур, солености, вязкости и прочее. Директор рассказал о питательной жидкости, в которой они хранятся. И даже, наглядно продемонстрировал, как жидкость эту набирают из пробирок, потом капля за каплей помещают на специально подогретые предметные стекла микроскопов. Каждую каплю яйцеклеток проверяют на дефекты, пересчитывают и помещают в пористый сосуд, который затем погружают в теплый бульон со свободно плавающими сперматозоидами. Концентрация сперматозоидов, подчеркивал Директор, должна быть не ниже ста тысяч на миллилитр. Через десять минут приемник вынимают и снова исследуют, чтобы ни одна из яйцеклеток не осталась неоплодотворенной. Если было необходимо, то её погружали еще раз, а потом уже возвращали в инкубаторы, где альфы и беты оставались вплоть до окончательной укупорки, а гаммы, дельты и эпсилоны через тридцать шесть часов отправлялись на обработку по методу Бокановского.
3
Деревенская жизнь в последнее время так часто затрагивается кинематографом и телевидением, что вы возможно и не хотите слушать о ней больше. Но я буду краток, насколько смогу. Не буду подробно расписывать детали, чтобы полностью описать всю картину событий, скорее правильно расставлю акценты.
Поначалу было модно показывать деревни как места, населенные веселыми и милыми простачками, ничего не понимающих в городской жизни, но довольно проницательными в делах сельских. Позже популярность набрали истории о погрязших в грехе деревнях, да таких от которых даже у Крафта-Эбинга в Вене волосы бы встали дыбом. Рассказывали и про инцест, и про гомосексуализм, зоофилию, садизм, мазохизм, в общем вся эта чернь бушевала по сеновалам, пока на улице все пытались показать себя благочестивыми людьми. Наша деревня никогда не казалась мне такой. Она была гораздо разнообразнее и красочнее, чем её представляют жители городов. Если в ней и были какие-то грехи, глупости и грубости, то не стоит забывать, что в ней жило благородство, достоинство и другие проявления добродетели.
Звалась она Дептфорд, пролегала по берегу Темзы, примерно в пятнадцати милях от Питтстауна, ближайшего большого города. Официальное население около пятисот человек, а если учитывать близлежащие фермы, то около восьмисот. У нас было пять церквей.
Англиканская, бедная, однако имевшая, как считалось, некое загадочное социальное превосходство над остальными. Пресвитерианская, наоборот, состоятельная и считавшаяся, благодаря прихожанам, интеллектуальной. Методистская, бедная и горячечная. Баптистская, бедная и благостная. И римская католическая, странная для большинства из нас, но очевидно богатая, ибо она постоянно и, казалось, безо всякой необходимости меняла краску на стенах. У нас был один адвокат, он же был мировым судьей, и один банкир с частным банком, (тогда такое еще существовало). У нас жили два врача: доктор Маккосланд, которого все считали очень толковым, и доктор Стонтон, отец Перси, тоже очень толковый, только не в своей специальности, а в недвижимости. Он имел много закладных и владел несколькими фермами. Был дантист, совсем безрукий. Он принимал своих пациентов в грязном как помойка кабинете. Но все знали, что его жена держит семью впроголодь. Был ветеринар, который много пил, но когда было нужно, он брал себя в руки. Никогда не пропускал вызовы. В деревне стоял небольшой консервный завод, который сильно шумел, когда работал. Была ещё лесопилка и несколько магазинчиков.
Самым влиятельная семья в нашей деревне, это Ательстаны. Они разбогатели ещё в начале XIX века на торговле лесом. Единственный в Дептфорде трехэтажный дом принадлежал им. У дома не было соседей. Он стоял сам по себе неподалеку от дороги к кладбищу. Наши дома были в основном деревянные, некоторые даже из них стояли на сваях, потому что непокорная Темза могла в любой момент выйти из берегов и устроить наводнение. Одна представительница Ательстанов жила напротив нас. Это была психически больная старушка, которая периодически убегала из дома, где за неё ухаживала сиделка, выбегала на улицу, падала на землю, поднимая большое облако пыли, как птица, купающаяся в песке. Старушка падала и кричала навзрыд: «Помогите, христиане!». Чтобы привести её в чувство требовалось минимум двое. Одной была её сиделка, а помогала обычно моя мама. Я же особо не нравился этой леди, она испытывала какую-то неприязнь ко мне. Возможно, я был похож на какого-то её плохого знакомого из прошлого. Однако её болезнь была мне крайне интересна, я мечтал поболтать с ней, поэтому постоянно, когда она сбегала в очередной раз, бросался помогать.
Наша семья тоже была довольно именитой в деревне, потому что отец был главой местной еженедельной газеты «Дептфордское знамя». Хоть газета и не приносила особой прибыли, мы удовлетворяли наши скромные нужды, благодаря мелким заказам в типографии. Позже я узнал, что в год отец получал не более пяти тысяч долларов. Он выполнял работу как издателя, так и редактора и даже главного механика. Печатал тоже сам с небольшой помощью грустного парнишки по имени Джампер Сол и девушки которую звали Нелл Буллок. Хорошая небольшая газета. Кто-то её уважал, а кто-то терпеть не мог, собственно, как и любого порядочного местного издания. Комментарий редактора, который отец набирал прямо на машинке, внимательно читали все жители деревни. Наша семья являлась неким литературным знатоком поселения, поэтому не удивительно, что отец стал одним уз двух членов библиотечного совета наравне с мировым судьей.
Таким образом, наша семья была представителем довольно сносной деревенской жизни Дептфорда, и мы эти гордились. Возможно эта гордость объяснялась нашими шотландскими корнями. Мой отец был родом из Дамфриса, но семья моей матери хоть и прожила три поколения в Канаде, ни на йоту не растеряла свою принадлежность к этому народу, такая же шотландка, как и её родители, когда переехали из Ивернесса. Почти до двадцати пяти лет я верил, что шотландцы — это соль земли. Хотя в нашем доме об этом и не принято было говорить, это просто считалось очевидной истиной. Основную часть населения деревни составляли люди из Южной Англии, поэтому не удивительно, что они постоянно обращались к нам, к семье Рамзи, за советами. Люди доверяли нашему мнению в любой сфере.
Например, чистота. Моя мать была очень чистоплотна, я бы сказал крайне чистоплотна. Наша уборная задавала санитарный тон всей деревне. Мы брали воду в колодце и нагревали её в цистерне, стоящей около кухонной плиты. В каждом доме были уборные, и они варьировались от ветхих, разваливающихся лачуг до довольно шикарных построек, где наша уборная были явно одной из лучших. Прошло уже много лет с тех пор как такие уборные во дворе стали редкостью, но в этих постройках не было ничего смешного, приходилось прикладывать много усилий, чтобы они не превратились в позорные развалюхи.
Помимо этого храма гигиены, у нас в доме был «химический шкаф», которым можно было пользоваться, когда кто-то заболел. Однако он был настолько капризным и вонючим, что лишь усугублял жизнь больного, поэтому им редко пользовались.
Вот и все, что требуется рассказать о Дептфорде на настоящий момент. Если понадобится, то я дополню информацию о деревне далее в рассказе. Мы были серьезными людьми, ничего не упускали в нашем сообществе и не чувствовали себя ничем не хуже жителей больших городов. Хотя с жалостью смотрели на Боулз Корнерс, который находился в четырех милях от нас. Там проживало от силы всего сто пятьдесят человек. Нам казалось, что жить в Боулз-Корнерс было сравни жизни в самом бедном захолустье.
Пятый Битл
Джон, Пол, Джорж, Ринго и — Мюррей Кей! Пятый Битл! Кто-нибудь вообще реально осознает, что это значит, «Мюррей Кей Пятый Битл»? Может быть кто-то может понять, что это в себя включает? Да вы вообще вникаете, какая это невероятный вин — стать соседом САМОГО Джорджа в отеле в Майами. При этом записывать разговоры с ним, его магическое цветение души, когда тот ложился спать. А потом преподнести миру звуки кристальной вселенной, где нет ничего, кроме голосов Джорджа и Мюррея, под гул кондиционера в Феддерс. Нет. Никто не может этого осознать. Даже Уильям Б. Уильямс, друг Мюррея, который был диск-жокеем на WNEW, обожавший что-то в стиле Фрэнка Синатры, и банальную ностальгию мотелейг в Нью-Джерси. Он говорил: «Мне нравится Мюррей, но если это то, что заработает ему копеечку, то пожалуйста.»
Вы только представьте, что чувствует Мюррей Кей! Ведь он не просто «зарабатывает копеечку» — он заколачивает около 150 000 долларов в год, он король истеричных Диджеев, а люди все еще смотрят на него и думают, что он какой-то безумный гном. Они вообще в курсе, что происходит? Здесь в студии, вплотную к стеклянным панелям, среди микрофонов, на краю стула сидит Мюррей Кей, крепко сложенный, тридцативосьмилетний, озабоченно, как и полагается взрослому человеку, смотрит сквозь стекло на звукаря в футболке. Сам же Мюррей в соломенной шляпе, в белой рубашке в широкую лавандовую полоску, в черных брюках, настолько обтягивающих, что по бокам, пришлось сделать два выреза, чтобы они налезли Мюррею на ботинки. У Мюррея Кея есть аж 62 подобных наряда — эльфийские сапоги, русские шляпы, флип-ники и подобное. Но разве это не единый стиль битников? Мюррей сидит с краешку на виниловой обивке стула, отчего стул слегка наклоняется вперед, а его ноги ерзают туда-сюда, но в тоже время он не перестает размышлять. Он вынужден сосредоточиваться, несмотря на весь шум и гул вокруг, наподобие рекламы Барбасола.
«Народ, послушайте как мы трем микрофоном по бороде…»
То что выходит из динамика похоже на мусорщика, который тащит по лестнице ржавую бочку из подвала.
« …А теперь послушайте звук с Барбасолом…»
Теперь звучит, словно выдру засунули в полное мусорное ведро. И пока все эти странные звуки раздаются через динамик, Мюррей должен сидеть в стеклянной коробке под светом синих флуоресцентных ламп и думать о будущем. Он дергает рычаг на блоке внутренней связи и говорит звукарю: «Дай мне Ринго и меня и начиная с фразы «Ты — вот что происходит».
Затем он разворачивается к Эрлу из британского музыкального журнала, сидящего прямо за ним, и Эрл говорит:
«Послушай, Мюррей, можем мы присесть и поговорить?»
«Погоди минутку», говорит Мюррей. «У меня тут очень бурное вступление, и я даже не в курсе, прохожу я или пролетаю. Я не могу делать шоу сегодня — ты только посмотри на всю эту рекламу!»
— Звучит, будто к тебя проблемы!
Мнгновение Мюррей Кей смотрит на англичанина и затем говорит:
«Ага, у меня есть проблема. Я их создаю.»
«Что ты имеешь в виду?»
Старый Барбазол продолжает скребстись и урчать сверху.
«Энималз», говорит Мюррей.
«Мюррей!» говорит англичанин. — «Энималз» же бомба!
«Ага, только они собираются меня подорвать» — отвечает Мюррей.
Что же за шестое чувство у этого человека! В тот самый момент, когда загорается красный свет, прежде чем он даже успевает его увидеть, Мюррей разворачивается на стуле, подносит лицо к микрофону, начинает качать ногами и жестикулировать, и вот из него выливается невероятный каскад слов:
«Такие дела, детка, это Барбасол, и это основной звук, 1010 WINS в Нью-Йорке, и это то, что происходит, детка: Джон, Пол, Джордж, Ринго, и ваш покорный слуга, Мюррей Кей, Пятый Битл, без семи минут семь, время битлов, битловское времечко, и ты спрашиваешь Ринго, что происходит, детка».
Все это начинается с южного акцента, идущего из гортани, как голос проповедника Библейского Пути, а затем превращаясь в ипподромный круг шоу-бизнеса, и все это время Мюррей вертится как заводной, слова слипаются друг с другом, превращаясь в истеричную гору, пока диджей наконец щелкает пальцами звукарю и тот не включает запись того самого разговора с Ринго. Из динамика доносится крик Мюррея Кея:
— Что происходит, детка?
И доносится гнусавый крик Битла Ринго Старра:
«Ты —вот что происходит, детка!»
И Мюррей кричит:
«Ты тоже происходишь, детка!»
И Ринго кричит: «ОК! Мы оба происходим!»
Однако что же все-таки происходит?
А происходит современное радио. Психологически, это очень интересная вещь. Радио во всей своей красе вернулось после недавнего проигрыша телевидению, но уже в совсем другой форме. Радио — это теперь то, что люди слушают попутно занимаясь чем-то. Одеваются утром, или едут на работу, разбирают почту, красят дома, работают в люке и слушают радио. Затем наступает темнота, и все взрослые жители Нью-Йорка, Нью-Джерси, Лонг-Айленда и Коннектикута, да вообще везде, в кататонической коме облипают вокруг телевизора. Молодежь, однако, более активна. Она на улицах, по всем закоулкам: возятся в автомобилях, болтаются с подключенными к черепам транзисторами, слушая радио. Хотя слушая, не совсем верное слово. Они используют радио как фон, саундтрек для жизни, в которой они хотят жить. Им вообще не нужна информация, им нужна атмосфера. В половине случаев, как только они получают информацию, а именно рекламу или новости, они начинают крутить ролик в поисках утраченной атмосферы. Итак, где-то там есть вся эта молодежь, которая наворачивает круги в поисках чего-то, что зацепит не их ум, а их душу.
Пока они пели, хоббиту чувствовалось, будто бы в нём просыпается любовь к прекрасным вещам, и к рукотворным и к волшебным, такая жестокая и ревнивая любовь, которая одолевает сердца гномов. Затем что-то ещё пробудилось в нём, что-то унаследованная от Туков. И ему захотелось повидать Великие Горы, услышать шум сосен и водопадов, исследовать пещеры, носить меч вместо трости. Он выглянул в окно. В темном небе над деревьями светились звезды. Он подумал о сокровищах гномов, сияющих в темных пещерах. Внезапно в лесу за Водой вспыхнуло пламя - вероятно, кто-то зажег дровяной костер, и он представил разрушающих всё драконов, которые поселились на его тихом Холме, что это именно они зажгли пламя. Он вздрогнул и в мгновение ока вновь стал обычным мистером Бэггинсом из Бэг-Энда.
Он встал, дрожа. Намеревался было принести лампу, но в душе хотелось притвориться что пошел за неё, и спрятаться за пивными бочонками, пока все не разойдутся. Но вдруг обнаружил, что музыка и пение прекратились, и все смотрели на него, мерцающими в темноте глазами.
«Ты куда собрался?» сказал Торин таким тоном, будто бы догадался о намерениях хоббита.
«Дак… Надо бы света принести” сказал Бильбо словно извиняясь.
«Нам и в темноте хорошо», сказали гномы. «Темнота для темных дел! А до рассвета еще далеко.»
«А, ну, да». Ответил Бильбо и в спешке попытался сесть обратно, но промахнувшись мимо табуретки грохнулся в камин опрокинув кочергу и лопатку для углей.
"Тихо!" - сказал Гэндальф. "Пусть говорит Торин!" И кивнув головой, Торин начал.
«Гэндальф, гномы и господин Бэггинс! Мы не просто собрались в доме нашего друга и товарища по заговору. Мы собрались у превосходнейшего и храброго хоббита. Да не выпадет никогда шерсть на его стопах! Да славятся его вино и эль!» Торин сделал паузу, чтобы перевести дыхание и для того, чтобы услышать как хоббит будет вежливо отказываться от таких регалий. Однако бедному Бильбо Бэггинсу было не до комплиментов, он мямлил, что его вообще нельзя называть заговорщиком, и что ему совсем не хочется иметь дело с чем-либо приближенному к опасности. Но его сбитые с толку лепетания никто не слышал.Поэтому Торин продолжил:
«Мы встретились, чтобы обсудить наши планы и намерения, каковы будут наши дальнейшие действия. Уже скоро, нам предстоит отправиться в весьма долгий путь. Скорее всего, некоторые из нас могут и вовсе не вернуться из этого путешествия; или возможно не вернется никто (кроме, разумеется, нашего друга и советчика, искусного волшебника Гэндальфа). Это знаменательный момент. Цель наша, полагаю, хорошо всем известна. Но для досточтимого господина Бэггинса и возможно для пары молодых гномов (для вас, Фили и Кили,) — следует, пожалуй, рассказать об этом подробнее.
В этом был весь Торин. Важный гном. Если бы ему позволили, он, вероятно, так бы и продолжал, пока не запыхался, так ничего и не рассказывая никому, не пояснял бы ничего конкретно. Но его грубо прервали. Бедный Бильбо больше не мог этого выносить. Мысль о том, что он может никогда не вернуться, ввергла его в отчаяние. Внутри него зародился вопль, который очень скоро вырвался наружу — как громкий гудок паровоза в туннеле. Гномы встали и застучали кулаками по столу. Гэндальф поднял посох, на конце которого вспыхнул голубой огонек, и все увидели, что хоббит стоит на коленях на коврике перед камином и дрожит с головы до ног, как пудинг на новогоднем столе. Затем он упал на пол и продолжал кричать: «Удар молнии, удар молнии!» раз за разом повторяя это. И никто не мог его остановить. Поэтому его подняли и уложили на диван в гостиной, поставив рядом с бокал с напитком. После все к своим темным делишкам.
«Переволновался малыш», - сказал Гэндальф, когда они снова сели. «У него бывают смешные и странные припадки, но не смотря на это, он и правда один из лучших - свирепый как дракон».
Если вы когда-либо видели свирепого дракона, то сразу поняли бы, что это было поэтическое преувеличение. Драконом нельзя было назвать даже прадеда Старого Тука Буллроарера, который был настолько огромным (для хоббита), что мог спокойно ездить на лошади. Он сражался с гоблинами с горы Грам в битве на Зеленых полях и срубил их королю Гольфимбулу голову деревянной дубинкой. Голова пролетела сотню ярдов и попала в кроличью нору. Таким образом они не только выиграли битву, но и изобрели игру в гольф.
Тем временем, не такой воинственный потомок Буллроарера оживал в гостиной. Немного погодя, выпив, он нервно подкрался к двери гостиной. И услышал такой разговор:
«Хм!» хмыкнул Глоин, «Ты как думаешь, он справится? Гэндальфу легко говорить, что этот хоббит свирепый. Но если он еще раз так заорет, то легко разбудит дракона, а тот нас мигом уничтожит. Это больше похоже на то, что он испугался, а не рассвирепел! Если бы не твоя метка на двери, Гэндальф, я бы решил, что мы пришли не к тому парнише. Едва я увидел этого прыгающего на своей циновке, я засомневался. Он больше похож на бакалейщика, чем на грабителя!»
ДжейБи смотрел, как Анника смотрит на Виллема. Он никогда не видел, чтоб она так нервничала, и по девисьи смущалась (обычно она была угрюма и молчалива, и вообще в офисе ее побаивались, особенно после того, как она смастерила у себя над столом внушительную скульптуру в форме сердца из лезвий X-ACTO), но он знавал многих женщин, которые вели себя точно так же в присутствии Виллема. Да они все себя так вели. Их друг Лайонел как-то сказал, что, Виллем в прошлой жизни был пачкой Вискас, потому что любая киска купила бы … Но зачастую (с редкими исключениями) Виллем, казалось, вообще не подозревал, что привлекает столько внимания. Джей-Би однажды спросил у Малкольма, почему так происходит, а Малкольм ответил, что Виллем даже не замечает. Джей-Би только хмыкнул в ответ, но в голове зародилась мысль: ну, уж если Малкольм, самый деревянный человек на свете, и то заметил, как женщины реагируют на Виллема, то уж Виллем ну никак не мог этого пропустить. Позднее, однако Джуд предположил, что Виллем намеренно не обращает внимания на женщин, чтобы окружающие мужчины не чувствовали конкуренции. Это больше походило на правду. Виллема все любили, и он сам старался, чтобы люди в его компании чувствовали себя комфортно. Так что, вполне возможно, что он хотя бы подсознательно, но симулировал невежество. Но все равно это было интересное зрелище, которое можно было наблюдать вечно, а потом весело подстебывать Виллема, хоть он в ответ просто молча улыбался.
«А лифт здесь рабочий?» Внезапно спросил Виллем, обернувшись.
«Чего?» - удивленно ответила Анника. «А, да вполне себе». Она сложила из своих тонких губ неуверенную кокетливую улыбку, от которой Джей Би ощутил испанский стыд. Ох, Анника, подумал он.
«Что именно ты собираешься привезти в квартиру моей тети?»
«Нашего друга», - ответил он раньше, чем Виллем успел. «Ему сложно подниматься по лестнице, и ему нужно, чтобы лифт был исправен».
«О, - сказала она, снова покраснев и уставившись в пол. "Извини. Да, лифт работает."
Квартира выглядела удручающе. Небольшая прихожая размером с коврик, оттуда справа была кухня (душный и грязный куб), а слева столовая, в которой можно было поставить разве что складной столик. Половинка стены отделяла это пространство от гостиной, где четыре зарешеченных окна выходили на замусоренную улицу. К конце небольшого коридора была ванная с мутными белыми светильниками и замусоленной ванной, напротив неё – длинная но узкая спальня с одним окном. Там стояли два деревянных каркаса, один напротив другого, упертые к стенам. На одном лежал матрас, большой и бесформенный, еще и тяжелый, как дохлая лошадь.
«Матрасом никто никогда не пользовался», – сказала Анника. Она начала рассказывать длинную историю о том, как она сама собиралась сюда переехать и вот уже купила матрас, но так им и не воспользовалась, потому что съехалась со своим другом Клементом. И то, что он не её парень, а просто друг. Боже, она что совсем отсталая, зачем вообще такое говорить. В любом случае, если Виллему понравится квартира, матрас он получит бесплатно.
Виллем поблагодарил её. «Что ты думаешь Джей Би?», он спросил.
Что он думает? Он думает, что это просто помойная дыра. Конечно, он тоже живет в неё, но это было его осознанное решение, потому что его дыра бесплатная и деньги, которые уходили бы на аренду, можно тратить на краски, материалы и наркоту, плюс еще иногда позволять себе ездить на такси. Но если бы Эзра начал брать с него аренду, он бы сию минуты свалил оттуда. Может, у него не такая богатая семья, как у Эзры или Малкольма, но даже они бы не позволили выкидывать деньги ради какой-то помойки. Они бы нашли ему вариант получше или же подкидывали бы немного раз в месяц, чтобы он жил в нормальных условиях. Но у Виллема и Джуда нет такого выбора: им приходится платить самим за себя, а денег у них нет, поэтому и они обречены на жизнь в норе. А если уж так выходит, то эта дыра ничем не хуже любой другой – дешевая, близко к центру, и потенциальная хозяйка уже втрескалась в пятьдесят процентов квартиросъемщиков.
Но «Мне кажется, идеально», сказал он Виллему, и тот согласился. Анника радостно вскрикнула. И после небольших спешных обсуждений, все было решено. Теперь у Анники есть жильцы, у Виллема и Джуда место где жить, а Джей Би намекнул Виллему, что не отказался бы от того, чтобы ему купили лапши на обед, перед тем как вернуться в офис.
, тот Факт, что нам всем постоянно приходится ходить в эту ванную и это большая, огромная дыра, полная луна, мыло, тот факт, что в глаз что-то попало, еще говорят курица снесла, вазелин, ватные палочки, тот факт, что я уверена, что у нас есть вазелин в детской ванне, НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ, тот факт, что у меня постоянный радикулит, когда я пользуюсь детской ванной, ну, по крайней мере болит, тот факт, что я не люблю нагибаться, да и сидение слишком низко, тот факт, что у меня этот радикулит всякий раз когда я напрягаюсь, тот факт, что я поэтому никак не могу сейчас пропылесосить, или поднять тяжести или помыть полы на кухне, или просто умыться в детской раковине, которая слишком низкая для меня, орекьетте, оригами, окакбаси, каша, кукурузная каша, пирог из кукурузной каши, сложно слишком сложно, кашно, слишком кашно, Что заставляет ондатру охранять свой мускус? СМЕЛОСТЬ!, кофе и донатсы, кофе и пирожки, доллары за донатсы, шрам на сердце, операция на сердце, Восемь убитых в страшной аварии, тот факт, что я должна помыть посуду до того, как все проснуться, я должна, тот факт, что я дура, дура, шкура, тлен, хрен, бронтозавр, птеродактиль, раптор, тирекс, без башки вконец, желтый игрушечный трактор, тот факт, что по сути мне ничего не стоит помыть эту посуду, ну максимум десять минут, тоже мне забота, но так почему же так невыносимо, тот факт, что мне каждый день приходится заставлять себя, раз по десять в день, тот факт, что я как-то не в восторге от работы по дому, но грязная посуда удручает, Анат всегда говорила, и я не хочу, чтобы дети впадали в депрессию от них, или Лео, или я, тот факт, что Лео действительно понятия не имеет, что тут происходит целый день, тот факт, что он скорее всего выпадет если узнает, что реально стоит за всей этой кормежкой, стиркой, уборкой и присмотром за четырьмя детьми, за этим стадом, тот факт, что вся моя жизнь сейчас тратится на их потребности и хотелки, почисть туалеты, приготовь обед, промаркируй их вещи, помой и расчеши волосы, поболтай о проблемах, найди потерянные вещи, испеки Фануропиту, чтобы помогла найти, прогуляйся по доске, Фанурий, «Ахой, мой дорогуши!», отчаянная домохозяйка в столовой каюте, а всё об стенку горох, святая забытых вещей и безнадеги, тот факт, что я сама безнадега, святые, католики, греческие православные, Сан Мартин, тот факт, что мне нравится этот Сан Мартин, тот факт, что они делают особенный круассан в Польше в его честь, тот факт, что он реально любит помогать бедным, что мы и есть бедные, убогие, босоногие, тупорогие, членистоногие, члены совета, куплета, планета, жители туалета, тот факт, что потом же идет, убери пыль, подмети, погладь, заправь постель, постирай простыни, полотенца и одежду, почеши, соринка в глазу, гладильная куча, покорми цыплят, покорми золотых рыбок, помой окна, почисти машину и я, охотник на пылевых кроликов, словно Элмер Фадд на Славное Двенадцатое, тот факт, что мама и папа поженились на Славное Двенадцатое, тот факт, что никто из моих детей, вероятно, даже не знает этого, и то, что они не могут сказать «двенадцатое», и это все знают, тот факт, что я тоже забываю, как правильно разговаривать, тот факт, что я провожу слишком много времени с малышней, «фявраль», «бибиатека», «динацатое»