Однажды я наконец попал в каморку картографа. Сам картограф, закаленный боец, официально был в госпитале. А я должен был стать его стажером, но пока для ознакомления, как его приемника отвели в его берлогу в штабе отряда. Она находилась в конце коридора за неприметной дверью. Длинное узкое напоминающее пенал помещение метра полтора, два на четыре с высоким потолком. Одна стена была свободна, вдоль неё стояло лишь пара стульев. У другой стены стояли в ряд столы с подвешенными над ними шкафами. Тусклый свет люминесцентных ламп под ними не мог разогнать тьму под грязным закопченным потолком, отчего казалось, что потолка вовсе нет и над тобой разверзлась бездна. Единственное окно было заклеено и завешено старым солдатским одеялом, видимо для соблюдения секретности или просто чтобы было теплее.
В углу лежали кипы свернутых карт, на которых мне предстояло научиться наносить обозначения укреплений, численность и состав подразделений и прочую секретную информацию. Я видел раньше уже развернутую подобную карту и вначале никак не мог понять как пятиметровую портянку разложить в моей каморке. Позже мне объяснили, что надо было правильно сворачивать карту, чтобы нужный тебе участок был сверху. Для этого была нужна сноровка и опыт. Всему этому сказали меня научат, но к счастью или, к сожалению, жизнь сложилась по-другому и хотя карты в дальнейшем я видел довольно часто, но к ним уже не имел никакого отношения.
В этой коморке меня запирали от греха подальше, мало ли кто зайдет? Время проведенное там давало мне повод отдышаться и подумать над своим положением. Мысли были не веселые и если думать о том, что будет через час, неделю, то можно было сойти с ума от безнадеги.
Конец восьмидесятых, начало девяностых это расцвет всяких духовных практик, учителей магии и колдунов, экстрасенсов, инопланетян и прочих шарлатанов. Не миновало сие веяние и меня. Зачитывался Блаватской, книгами по буддизму и эзотерике, не брезговал почитывать опусы белого колдуна Лонго. Однажды в одном из ящиков, я обнаружил книжку Карлоса Кастанеды «Путь воина» в мягкой обложке. Я не имел представления об этом авторе, но начав читать не мог уже остановиться. Так же у меня появилось время вспомнить о своем увлечении медитациями, в этом деле я несколько преуспел.
Мои мысли приводили меня к неутешительному выводу, что прежде, чем моя жизнь устаканится мне предстоит прожить довольно насыщенный отрезок времени, не предвещающий ничего хорошего. Поэтому, не имея желания думать, я не думал избегая излишней рефлексии. Я сидел, тараща глаза в пустоту и чувствовал себя вполне в комфортно. А так как окружающая среда была агрессивна, то медитировать я продолжал и вне этого своеобразного убежища. В таком состоянии все воспринималось не так драматично и если твой дух спокоен, то давление, оказываемое на тебя как бы проходило сквозь тебя, не причиняя особого вреда. Верхушка пищевой цепочки, деды, словно чувствовали это и теряли ко мне интерес, выискивая себе жертву более восприимчивую к их пристальному вниманию.
Вскоре в отряде в других подразделениях появились другие стажеры. Хотя они и жили в нашей казарме, но показывались там редко. Того же призыва что и я, они тем не менее производили впечатления довольно расслабленных субчиков. Трое связистов-шифровальщиков вели себя так, будто ангелы небесные взяли их под своё крыло. Нельзя было сказать, что их ремни, ярких показатель твоего места в армейской иерархии, висели как у дедушек или слегка облегали талию как у черпаков, но вполне себе комфортно обнимали их так и не сбросивших гражданский жирок тела.
Не скажу, что мне излишне досаждал теснотой мой ремень – я был и так худой, а после местных харчей вообще стал похож на вешалку. Из-за этого даже произошел однажды курьезный случай. Как-то один излишне бдительный дед подозвал меня. Ему показалось что мой ремень слишком болтается на мне и требуется его безотлагательное вмешательство в эту вопиющую ситуацию. Он грубо схватил меня за ремень и с торжествующим лицом подтянул к себе, ремень и в правду болтался. Сняв его с меня, он решил скорректировать его диаметр по окружности моей голове, признанному мерилу, золотому стандарту так сказать, диаметра застегнутого ремня душары. Но тут он сообразил, что тогда ему придется его сделать еще свободнее, что повергло его ступор. Подумав, он все же решил затянуть его и одев его на меня он попытавшись просунул палец за ремень удовлетворенно хмыкнул и отошел от меня на пару шагов. Поглядев на меня, мое лицо был абсолютно безразличным, он все же вернулся и опять расслабил ремень пуще чем был у меня до его вмешательства.
Видимо со стороны я было похож на ассистента фокусника не до конца, разрезанного пилой. При росте 186 сантиметров я ушел в армию с весом 68 килограмм. К тому же диета последних месяцев располагала к тому, что я скинул еще несколько килограммов, сколько не скажу, свешаться было не досуг. Ну и нужно отдать должное моему телосложению, в районе талии мои ребра были почти не видны, а конечности были слишком длинны для того размера камуфляжа, что мне выдали. Если на гражданке можно скорректировать одеждой огрехи телосложения, то в армии вышло все, наоборот. В общем выглядел я скажем мягко, не очень.
Прошло двадцать семь лет с тех пор и многое я забыл и вспомнить все детали произошедшего мне уже не в силах. Но раз взялся стучать по клавишам ноутбука, надо что-то писать и значит я наверняка совру, за что я и прошу прощение случайного читателя, дочитавшего до этого места, а это уже не мало. Я постараюсь связать ускользающие в памяти обрывки воспоминаний, но за достоверность ручаться не буду.
После Нового года, с окончанием курса молодого бойца, в отряде появились другие ребята из моего призыва. Кстати, присягу я тогда так и не принял, наверное, записали без меня. Появились приятели и просто хорошие товарищи. Мара-кинокрут, Димон, Колян и другие чьи имена я к сожалению забыл. Все они призывались только с Казахстана, девяносто второй был первый год, когда в армию Казахстана призывались только жители этой республики. Моих товарищей Марата и Диму Глушкова призвавшихся с Алма-Аты местный климат просто убивал своей суровостью. Пронизывающий ветер, сырость и мороз за тридцать были здесь обычными явлениями и после мягкого южного климата им было не легко.
Мое здоровье стало ухудшаться, и я стал чувствовать боль в сердце. Не скажу, что боль пугала меня, но пару жутких моментов пришлось пережить, и мне пришлось обратится в санчасть. Мне сделали кардиограмму и отпустили. Я вполне было уже адаптировался к местным порядкам, старослужащие вскоре поняли, что с художником лучше дружить и тогда твой дембельский альбом не будет пугать людей лицами, скорее смахивающих на обозленных горилл, чем на отважных пограничников. Поэтому мысли попасть в госпиталь не имел, не желая проходить адаптацию уже там, госпиталь то был военный, а значит старослужащие не куда не делись и нарваться на неприятности было куда вероятней, чем в Зайсане становившимся все менее суровым ко мне.
Каждую неделю из Зайсана отправлялся транспортный Ан-72 в Алма-Ату с грузом и партией больных военнослужащих в госпиталь пограничных войск. Я не знаю, что доктора увидели на моей кардиограмме, но меня решили отправить в госпиталь на этом самолете. Так как я не хотел менять место пребывания и первый раз просто не пришел, сославшись, что не знал, что мне нужно было явиться в санчасть в определенное время. Во второй раз это не прокатило. Меня предупредили заранее и к тому же прислали за мной бойца, чтобы я не улизнул опять.
Вся комендантская рота как будто что-то чувствовала и мало кто верил, что вернусь обратно. Я обещал, что вернусь обязательно, так как места, где старослужащие в миг осознавшие грозившую им потерю, так лояльно относились бы ко мне, духу, найти было проблематично. На фоне местных художников, я со своими скромными способностями был подобен Микеланджело Буонарроти, удовлетворявшим своим искусством сменявших друг друга девятерых Римских Пап. Не ужели я бы не справился с десятком невзыскательных дедов, не отличавших круг от овала?
В аэропорту, низеньком одиноком здании в степи, в ожидании самолета я с еще десятком солдатиков продрог до самых костей. До той поры мне ни разу еще не приходилось летать и мне хотелось выглянуть в выпуклый иллюминатор, чтобы увидеть землю с высоты, но как только нас погрузили и тепло словно большое тяжелое ватное одеяло согрело меня, я и думать забыл о своем желании хотя иллюминатор был не далее, как в паре метрах от меня. Я провалился в сон под усыпляющий гул двигателей и проснулся лишь когда самолет был уже над Алма-Атой и заходил на посадку.
Продолжение следует....
Если чтение моего опуса показалось Вам занятным или даже полезным то буду благодарен, если вы поставите мне лайк или поделитесь публикацией в социальных сетях.
Подписка позволит вам не пропустить новые публикации.