Мне уже за сорок, а поводов для оптимизма у меня все меньше и меньше. А когда то, я был полон уверенности, что все наладится и все сложится хорошо. Но с годами я больше убеждаюсь, что в моей жизни смысла не больше, чем в жизни моего отца, умершего в шестьдесят два года от рака. Тогда я думал, что уж в моей жизни будет больше смысла чем в его. Что он оставил после себя? Несчастную вдову, мою мать, хлебнувшую лиха в этом браке. Двоих сыновей, малолетнюю дочь и нажитое годами добро которое оказалось похеренным гребаной чумой перестройки, доконавшей СССР и нашу семью.
В армию меня забрали осенью девяносто второго. Отец был еще жив, но болезнь оставила уже следы на его некогда крепком теле. Тогда он еще был уверен, что выкарабкается. Было 18 ноября и в Володарском, в простонародье звавшейся Володаровкой, а позднее ставшей спустя несколько лет Саумалколем, было адски холодно. За окном уже лежал снег и мороз был далеко за двадцать. Нашу команду погрузили на вокзале в плацкарт и отправили в Кокчетав, областной центр. Этому уютному городку повезло больше, в его названии изменили всего пару букв, превратив тогда же в Кокшетау. Но со временем, с массовым отъездом немцев, русских и других нацменьшинств изменения ждали и его.
Три дня мы добирались до снежных просторов ветренного Зайсана. В конце пути нас пересадили на старые автобусы ЛАЗ. В старом рыдване, куда я попал, сломалась печка и все тепло молодых тел в мгновение ока выдувалось, из чуть не ставшим нашим последним челном, салона автобуса. Водитель которого подозрительно напоминал Харона. Мои ноги, в тяжелых ботинках выданных мне еще в училище, где я проучился три года на художника оформителя, замерзли так, что мне пришлось разуться и сунут ноги себе под задницу. Это позволило их немного согреть, но это идея имела свои минусы. По приезду я думал, что не смогу разогнуть ноги в коленях.
К утру, нас, окоченевших, доставили в погранотряд к старому зданию некогда бывшей здесь церкви. Нам объявили, что сейчас нас поведут в баню, а на выходе нам выдадут обмундирование. О, как мы возликовали, обрадованные возможностью отогреть прозябшие конечности. Тогда мы, наверное, походили на стаю воробьев, сбившихся и жмущихся к друг другу. Вокруг уже бродило несколько жуликоватых котов, старослужащих, поджидающих, когда надзирающий за нами офицер, отвлечется и у него будет возможность отжать новенький камуфляж у зазевавшегося салаги. Там мы сразу поняли, что камуфляж — это важная составляющая в системе расчетов в части, наряду с китайской водкой, джюнкой. Чтобы не лишиться новенькой формы надо было соблюдать не дюжинную осторожность, так что к концу дня среди яркой зеленой толпы салаг уже выделялись менее удачливые сослуживцы в выцветших старых комках не по размеру. Некоторым, особо наглым и беспринципным котам все же удалось прибарахлится.
Было бы ошибкой не написать о бане хотя бы пару строк. Там нас ждал неприятный сюрприз в виде холодного бетонного пола с мраморной крошкой, на котором в лужицах застыл лед. Мы голые, дрожащие прыгали через него, рискуя поскользнуться. Пар нашего дыхания поднимался к потолку образуя облака. Краны с горячей и холодной водой по чьей-то злой иронии были расположены в противоположных углах промерзшего помещения и нужно было умудрится намешать себе тазик воды и быстро сполоснуться, так как времени нам отвели минут пять-десять. Голые, мокрые с дрожащими и ходящими ходуном конечностями мы торопливо одевали, казенную, только что полученную форму, пахнущую неизвестным доселе запахом, в надежде согреться. Удивительно, но не помню, чтобы кто-то из нас заболел в тот раз, видимо стресс мобилизовал все возможности молодых организмов.
В учебку нас везли в крытых тентами классических военных ЗИЛах. Пошел снег и мороз отпустил, так что я, согревшись в тесноте серо-зелёной массы набитой в кузов, заснул в своей новенькой шинели.
По прибытию на ПУЦ (Полевой Учебный Центр), нас построили на плацу. Мы были измотаны и через минут двадцать стояния на плацу ног мы уже не чувствовали. К тому же мы еще не все освоились с портянками, у многих они топорщились поверх сапог, тогда как голые пальцы оказались отделены от всепроникающего мороза тонкой кирзой. Наконец нас околевших, напоминавших терракотовую армию китайских болванчиков распределили по казармам.
Казармы, старые обветшалые строения, были длинными, не внушающие ничего хорошего сооружениями первой половины двадцатого века. Надпись «Оставь надежду всяк сюда входящий», очень органично бы сюда вписалась, передавая дух происходящего вокруг. Редкие лампочки висели под провисшим разбухшим от влаги потолком из ДВП. Их света хватало только разогнать тьму на небольшом пятачке, перед лесом железных двухъярусных кроватей. Самые прозорливые заняли места на верхних ярусах, где было ощутимо теплее. Я помню, что, когда моя голова касалась подушки, весь мир переставал существовать и я просто выключался. Но как правило редкая ночь проходила спокойно.
Деды и черпаки заботились о своей недоброй репутации и регулярно устраивали нам веселую ночную жизнь с подъемами на скорость и пробитиям фанеры. Я удивлялся, да и сейчас не нахожу ответа откуда в людях столько ненависти к себе подобным. Многие мои товарищи по несчастью зарекались, что, отслужив год, они не будут вести себя так же, как их истязатели. Но признаться, большинство из них после отреклись от своих обещаний продолжив дело своих мучителей.
Глядя на море окружавших меня одинаковых шапок, я успокаивал себя тем, что я не один. Стараясь не думать, что меня ждет в этом мрачном месте, я жил мгновением, секундой не зная, что будет через минуту способную принести все, что угодно за исключением надежды на благополучный исход к лучшему. Поэтому я проживал каждую секунду по максимуму. Чувства и реакция тела обострились и в тоже время я был спокоен и пуст, даже мертв. Тело не подвело меня, на каждый раздражитель я реагировал абсолютно не думая, но реакция была изумительно верная, даже можно сказать, единственно верная. Там же где я начинал думать или проявлять свою самость, страх или сомнения, грозило мне неприятностями, грозившими меня превратить в мишень для старослужащих. Позднее это и сыграло со мной злою шутку.
Не знаю уж почему не подготовили казармы к зиме, но отсутствие стекол в окнах было не редкость. Как-то я проснулся по утру, а мои волосы примерзли к подушке. Взвод хозяйственного обеспечения как мог латал дыры чем мог, но справится с творящейся бедламом в казармах было не реально.
Сержанты в своих каморках грелись у самодельных электрообогревателей. Как правило это были кирпичи с утопленной в них самодельной нихромовой спиралью. По ночам они ели жаренную картошку и пили чай с хлебом с шайбами масла. Мы вечно голодные, измученные муштрой, с завистью смотрели на них словно на богов. Такой они и их жизнь казалась нам с того днища, где мы все оказались по воле рока. Горбушка, найденная в кармане шинели бойца, могла привести его к избиению и обвинению в обжорстве.
По прошествии немногого времени оказалось, что между ними и нами разница была исчезающе мала, но сержанты и старослужащие делали все от них зависящее чтобы она не исчезла совсем. Мы нужны им были для самоутверждения, как в свое время они были нужны были точно для этих же целей таким же как они молодым парням старше их всего на какой-то год и так же имевших их как они теперь нас. Как говорится армия держится на традициях и преемственности.
Холод и голод были повсюду и дни тянулись словно годы. Прошло две недели, а мне казалось, что я здесь родился и уже должен умереть седым стариком если мне повезет не умереть от пневмонии или голода. Жизнь дома казалось миражом, а я себе казался мухой застрявшей в густой тянувшейся патоке времени. Часы были подобно дням, дни годам.
Как-то нас отрядили натопить баню. Это был старый дом пятистенок. С обратной стороны от входа была пристрой-котельная. Там не было двери и в лютый мороз мы разожгли по-царски печь. Посиневшие ноги в кирзачах мы совали почти в огонь и от их шел пар, словно мы хотели прожарить околевшее куцее мясо на промерзших костях ног, тогда как спину пробирал мороз. Дров мы не жалели и языки пламени вырывались из открытой топки. Периодически мы, сменяясь носили воду и дрова. Настала моя очередь идти и когда я уже шел обратно услышал крики, - «Пожар!». Горела баня. Мы, увлекшись так растопили печь, что фанерная обшивка со стороны моечного отделения, куда нам был вход заказан, вспыхнула. Пока кто-то, когда огонь уже набрал силу не заметил и не забил тревогу. Вся учебка бросилась тушить баню, но спасти её уже не удалось, а так как никто не удосужился запомнить тех, кто топил баню, мы все были лысые и одинаковые, то и наказания никто не понес. А возможно, просто никого толком и не искали. Кроме неё была на ПУЦе еще одна баня, но вскоре и она сгорела так же по халатности. Там взорвался котел, и я помню трубу, словно ракету, вошедшую наполовину в кирпичную стену у самого фундамента соседнего здания. Но в тот раз не обошлось без жертв и вроде погиб молодой солдатик, не уследивший за давлением в котле. После нас стали возить за несколько десятков километров в Зайсанский погранотряд в уже знакомую баню.
Однажды выяснилось, что я неплохо рисую и в отряде к тому же нужен картограф. Мне сейчас и не вспомнить, каким образом, но я с ПУЦа оказался в отряде вместе с двумя салагами. Вместо промерзших казарм набитых голодными духами, скудной плохой еды и редкими старослужащими или сержантами, про которых можно было сказать – «Мал клоп, да вонюч», где мал было в смысле их было мало в процентном соотношении по сравнению с безликой серо-зеленой массой лысых духов, но где отрывались они по полной, в отряде с теплыми казармами и не такой плохой едой. Пожалуй, из плюсов было еда и тепло, а вот минусов хватало с избытком. Начать с того, что на весь отряд мы трое были единственные духи. Деды, черпаки и прочая «элита» так и рвалась на нас оторваться.
В казарме, куда нас определили, вроде это был первый взвод комендантской роты, сразу предупредили, если с нас снимут новые комки, то нам будет писец. А комки наши мы должны носить аккуратно, так как они уже не наши, а дедов именно этой роты, а не какой-либо другой. В общем нос совать на улицу было опасно и мудохали нас только дедушки обитатели нашей казармы, ревниво охраняя от конкурентов также мечтающим приложить свою тяжелую руку внеся свою лепту в воспитание неразумных духов.
В перерывах между постоянными нарядами, по ночам, драили казарму щетками, стирали чужие комки или спарринговали в роли активной груши. В общем, фон был настолько жизнеутверждающим, что разговоры среди духов о способах ограниченного членовредительства, чтобы с гарантией лишив себя нужного пальца оказаться дома, давали хоть какую-то надежду, что все происходящее можно будет остановить, когда станет совсем в невмоготу. Как говориться – Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. В общем цена свободы не казалось уж такой завышенной. В конце концов, пальцев на руках казалось с избытком и одним или двумя можно было пожертвовать легко.
Продолжение следует....
Если чтение моего опуса показалось Вам занятным или даже полезным то буду благодарен, если вы поставите мне лайк или поделитесь публикацией в социальных сетях.
Подписка позволит вам не пропустить новые публикации.