Он был старым, похожим на птицу с голодным клювом. У него была куча детей: сыновей и дочек.
А он всё говорил: я хочу посмотреть на клюкву, хоть разочек попробовать ягоду, хоть разочек.
А он всё говорил: помню, — был я тогда ребенком, — к нам приехал турист, белокожий, сгорел моментом, потом долго сгоревшую кожу снимал как пленку.
Конопатый, смешной, худощавый, почти два метра.
И верзила рассказывал, что далеко, в Канаде, веришь, клюквы моря, представляешь, моря и реки.
И её собирают, хранят и едят, не глядя. А ещё у них сказки про лето, а жизнь о снеге.
Он был бедным и что-то наигрывал на ситаре, и его сумасшедшие боги сидели рядом.
От него пахло карри. Жене выбирая сари, он водил по развалам слегка отрешённым взглядом.
И всегда говорил: понимаешь, я был мальчишкой, моя тень состояла из крыльев и предисловий.
А вот ты, иностранец, хранят тебя Вишну с Кришной, поделись
— ты попробовал ягоду цвета крови?
У него на висках золотые звенели жилы.
Что-то знал, он, наверно. Но всё ему было мало. Может, мы с ним по этой причине и подружились? Может, где-то встречались — религия позволяла. Индуисты нормально придумали — возвращаться.
Он вчера мне письмо написал, перепутал числа.
Написал, что в Канаде, что жив, безусловно счастлив, когда ест эту кислую ягоду. Как же кисло.
А во сне бесконечно танцует богиня Кали, и горят благовония в душных квадратах комнат.
Только я теперь думаю: есть ли мечта такая
у меня.
Я не помню. Надеюсь, что мне напомнят.