Смотри, какой старинный дом.
Весна в нём больше не живёт.
И даже верится с трудом, что каждый день и каждый год
в квартирах, комнатах вовсю звучали смех и голоса.
Включались триллеры и сюр. Блестели радостно глаза.
Ворчали летом, что жара, зимой — что дует от стены.
Дома не склонны умирать, но без жильцов обречены.
Утих обыденный мотив дверей, пружин и половиц.
Но я здесь жил, и я был жив,
подвальный царь, чердачный принц.
Отлично помню шкаф в углу, скрипучий бабушкин буфет.
Но я же не настолько глуп, я понимал — чудовищ нет.
Ну да, ну выполз кое-кто, тысячеглаз, тысячерук.
Наверно, думал, что крутой, а я сказал: послушай, друг,
тебя бояться не могу, мне не положено, увы.
Он свистнул чем-то вроде губ, пообижался, но привык.
Смотри — там светится окно. Вот интересно: кто же там?
Я не был здесь давным-давно, я видел Рим и Амстердам,
влюбился в трёх, любил одну, купался в нескольких морях.
Да, пустомеля, пустобрёх, болтун, по правде говоря.
В трущобах, барах, кабаках я содрогался от того,
что не вернусь домой никак или вернусь никем, как вор.
Раздвинув серых паутин густые шторы: здравствуй, что ль.
Вот я — вчерашний паладин, ушастый эльф, огромный тролль.
Прекрасно помню шифонер с замочком в виде соловья.
К посланникам небесных сфер претензий не имею я,
раз не просил других дорог и не молил награды сверх.
Но я же не придурок, бро: все страхи только в голове.
Ну ладно, надо — расскажу, но ты не смейся, обещай.
Однажды вылез мракожуть, размером с крупного леща.
Шипел, царапался, дымил, плевался искрами в меня.
Я прошептал: ты очень мил. И мне не страшно, извиняй.
Смотри, открылась вроде дверь? Пойдём разведаем, боец.
А после — к "Маленькой вдове" или в качалку, наконец.
Ого, ободранный диван.
Не наступи на ржавый гвоздь.
Во мне толкаются слова: сбылось, сбылось, сбылось, сбылось. Такое чувство, что воскрес, убит, оплакан сотни раз.
Мой дом чудовищ и чудес, мой лучший детский парафраз, ненастоящая беда и первый подростковый бунт.
Да я бы всё теперь отдал, чтоб появился кто-нибудь, чтобы подполз ко мне пластом, чтоб завертелись шестерни.
***
А дом волнуется: и что, идут они?
Идут они. Зашли?
Зашли.
Одеты в тон как адвокаты на суде.
Дом просто вынимает хтонь из задолбавшихся людей.
Вокруг ненужный грязный хлам, чего такое замечать.
Дом не поделит пополам, но дом себе оставит часть цинизма, грусти и тоски.
Настырно в спину подтолкнёт:
летите дальше, светляки.
Я провожаю вас в полёт
за счастьем: солнечный маршрут, и карта, и стрела на ней.
Тут люди больше не живут. Хотя чудовища вполне.
А люди будут пить свой чай, пока на ломтике ковра сидит чудовище-печаль, зевает чудище-хандра.
Арт: Николай Касаткин