Лозовский провёл в своём лагере трое суток. Изначально он планировал провести в нём ровно столько времени, сколько требовал того хороший отдых и запас провизии для дальнейшего пути. Но расставаться с обжитым местом не хотелось, и хотя Лозовский понимал, что время играет не в его пользу, но всё же он не спешил вновь с головой окунаться в бесконечный марш-бросок неизвестно куда, не хотел снова окунаться в голод, жажду, в холод и нечеловеческую усталость.
За три дня в лагере мало-мальски стали затягиваться раны, стали появляться силы и выносливость. И даже если брать во внимание лишние сутки отдыха, что Лозовский смог себе позволить, тем не менее, опыт и уже достаточно немолодой возраст подсказывали Лозовскому, что не стоит сидеть сложа руки и терять время зря. Он собирал ягоды, заготавливал в дорогу рыбу, ловя её своими импровизированными ловушками, после чего зажаривая на костре. Не упустил Лозовский без внимания и такую немаловажную вещь, как оружие. Он изготовил себе достаточно крепкое копьё, заострив его с помощью огня и камня. Пытался сделать что-то наподобие пращи с помощью брючного ремня, но это ему не удалось. Подумывал он и о луке, но отсутствие хоть чего-то, что хотя бы отдалённо напоминало тетиву, у Лозовского под рукой, как ни странно, не оказалось. Копья Лозовскому казалось явно недостаточно, мужчину преследовала какая-то интуитивная неуверенность в нём и с одной лишь заострённой палкой в руках он чувствовал себя неуверенно. Тогда Лозовский нашёл себе палку, а точнее, сухое корневище какого-то молодого деревца, вырванного из земли непонятно чем. Он обломал остаток ствола так, чтобы рукоятка дубины была не длиннее его стопы, сам же корень он обжёг на костре, чтобы, как ему казалось, укрепить ударную часть, а затем обмазал его смолой. Пытался Лозовский сделать и котелок из глины для кипячения воды и готовки пищи, но все его попытки оказались тщетны, а изделия больше напоминали не котелок, а ровно то, что производит корова, когда хочет в туалет.
С лагерем расставаться было сложно. С грустью и тоской на сердце Лозовский ломал шалаш, заметал следы его существования, с болью в душе он уничтожал свои ловушки для рыбы, ибо все их было не унести. С собой Лозовский взял только одну такую ловушку. Жареную на костре рыбу Лозовский завернул в листья лопуха, чтобы она не развалилась и не уделала собой всё содержимое кустарного саквояжа. Рыбы было не так много, всего около полутора десятка, но свёрток получился явно не маленький, и с виду могло показаться, будто этого запаса еды хватит уж точно на неделю. Малое количество припасённой рыбы объяснялось помимо неудачной рыбалки еще и тем, что Лозовский не хотел набирать много рыбы, боясь, что экономя запасы, он может довести до того, что провизия стухнет, выкидывать её будет жалко, а есть тухлую рыбу для весьма брезгливого мужчины было сродни самоубийству. Да и к тому же, запах тухлятины мог привлекать зверей, встреча с которыми ничего хорошего не сулила. Лозовский пока был в лагере отъедался, старался набраться сил как можно больше, да и для израненного организма это было весьма кстати.
Лозовский расстелил плащ, положил на него свёрток с рыбой, рядом положил свёрток с ягодой, капюшон, который теперь уже был фильтром для воды, положил нитки, завёрнутые в целлофан спички, которых, к слову, оставалось уже не так много, аккуратно положил флягу с водой, свернул плащ в кулёк, следя, чтобы горлышко фляги оставалось вверху, завязал кулёк оставшимся на плаще рукавом, а узел для надёжности перетянул сплетённой из тальниковой коры косой. Кулёк он повесил на копьё, на него же повесил и ловушку для рыбы, взвалил копьё на плечо и отправился в путь, дубину оставив в руках.
Погода, пока Лозовский находился в лагере, изменилась изрядно. Теперь очень часто шли дожди, а о тепле речи идти не могло вовсе. Темнеть стало уже очень рано, а с деревьев спадали оставшиеся листья. Лозовского не покидало ощущение того, что скоро пойдёт снег, наступит холод, который скуёт льдом все озёра, лужи и ручейки, скуёт холодом и Лозовского, который к зиме уж точно был не готов. Эти мысли наводили жуткую торопливость и неспокойность на мужчину, чуть ли не панику. Весь день он старался идти быстро, не задерживаясь и не останавливаясь даже на пятиминутный отдых. Лозовский размышлял так, что сэкономленные каждый день пятнадцать-двадцать минут времени, однажды выльются ему в сутки выигранного времени, а упущенное время может с лёгкостью отделять его от спасения и приближать к холодным и цепким лапам смерти, которая поджидает невольного странника сразу за ледяным порогом холодов и вьюг. Лозовский позаботился о пищи и воде, которые могли наградить его энергией, необходимой для продолжения пути, с горем пополам смог позаботиться и об оружии, которое с мизерной долей надежды хоть как-то могло бы помочь ему отбиться от зверей или от двуногих охотников за его светлой учёной головушкой. О холоде позаботиться Лозовский не мог при всём желании, и всё что он мог сделать, чтобы противостоять холоду и смерти, которые идут рука об руку, так это идти, наращивая скорость движения и расстояние, пройденное в сутки.
Но ко второй половине дня изнурительный бросок измотал путника. Лозовский, понимал, что если он затратит ещё больше сил, то за время привала ему вряд ли удастся их восстановить, а это уж точно отразится на дальнейшем следовании. Тогда Лозовский стал попутно подыскивать подходящее место для привала и приёма пищи. И такое место вскоре нашлось. Мужчине пригляделось одно поваленное дерево, вокруг которого было более-менее ровное пространство. Вокруг было достаточно кустов шиповника, что было немаловажно - ведь Лозовский не забывал об осторожности и помнил о необходимости маскировки. Скинув свою ношу, Лозовский принялся обламывать сухие ветки с того самого поваленного дерева. Это была берёза, что Лозовский отметил как благоволение удачи, ведь в условиях осенних дождей разжечь костёр та ещё мука, а береста - идеальный горючий материал, который не подводит даже в мокром виде.
Ломая ветки, Лозовский не сразу заметил странность, а замечая её, не сразу понял, что это не его рук дело. Некоторые ветки дерева уже были обломаны, а их концы блистали бело-жёлтой голой древесиной. Это точно не было похоже на то, будто их сломало ветром, повредило при падении дерева или будто их сломало какое-то животное. Лозовский сперва подумал, будто это он сам их уже успел сломать, сам не замечая того, но, обойдя дерево, заметил, что на другой стороне ситуация точно та же, хотя тут он точно не успел ничего сломать. Лозовский в спешке отправился к месту, куда положил свой саквояж. Его охватила тревога. Идя к вещмешку, он метался в выборе между тем, чтобы схватить пожитки и бежать куда глаза глядят, и между тем, чтобы всё-таки отдохнуть, не обращая внимание на найденную им улику, говорящую о присутствии здесь человека.
Но, подойдя к вещмешку, он отбросил все сомнения напрочь. На промоченной дождём почве явно виднелось место костра, а по контуру лежали мелкие, недогоревшие головёшки. Паника окончательно охватила верх над разумом человека. Лозовский схватил вещмешок, и пустился бежать, стараясь не оглядываться назад. Он бежал меняя траекторию, будто зигзагом, стараясь запутать следы и оставлять их как можно меньше. В его голове роились мысли. Он корил себя за победившую его в лагере лень, корил себя за то, что позволил себе провести в лагере лишние сутки. Он думал, что ровно эти самые сутки и отделяли его от идущих по его следу ищеек, и что раньше он хотя бы был уверен, что они позади, теперь же он не знал где они, куда пошли, а самое главное, куда теперь идти ему, чтобы не встретиться со своими убийцами лицом к лицу. В его мозгу снова начали всплывать вооружённые солдаты, которые так хладнокровно расправились с его товарищем практически на глазах у самого Лозовского. Лозовский снова, с небывалой силой почувствовал над собой дыхание смерти, которая теперь вновь воплощалась не в холоде, а в том самом «Луне» и его покровителе «Тумане», и это было страшнее всего. Страшнее всего было возвращаться Лозовскому в ту область сознания, которая несла в себе страх к этим людям, которая помнила ту самую ночь, когда упал вертолёт. Давно успокоившийся Лозовский никак не хотел вновь почувствовать на себе воображаемый взгляд военного, который смотрел на него сквозь прицел.
Лозовский бежал не долго. Мысли о своих ошибках и паника затмили его холодный рассудок, он практически перестал следить за дорогой, смотреть себе под ноги, и, в конце концов, упал, зацепившись ногой за торчащий из земли корень. Он упал, пропахав своим телом метра полтора таёжной целины. Его вещмешок с шумом улетел в кусты, а за время полёта развязался, и всё его содержимое разлетелось в разные стороны. Лозовский упал на тот самый бок, который был травмирован при падении из вертолёта. Острая и горячая боль пронзила тело учёного с новой силой. Лицо его скорчилось в ужасной гримасе, а ноги и руки инстинктивно поджались к животу. Открыв глаза, Лозовский вдруг заметил, как жалко выглядит раскиданное по земле его имущество, как жалко висит на кусте его плащ с отрезанным рукавом. Он увидел, что фляга развязалась, а вода вылилась и эгоистично впиталась в почву. Свёрток с рыбой, вроде, остался без повреждений, а вот свёрток с ягодой Лозовский не увидел, но был уверен, что ягода рассыпалась.
Небывалая раньше досада накатила на Лозовского. Он с горечью думал, что на вот эти вот заготовки он, Лозовский, потратил имеющиеся в запасе сутки, радовался своим успехам как ребёнок, хвалил себя, а теперь, мало того, что он увидел, что упустил много времени на эти «успехи», так ещё и эти же «успехи» почти что разом превратились в ничто. Лозовский заплакал. Он лежал, скрючившись в позу эмбриона, придерживая одной рукой травмированный бок, и плакал, всхлипывая как дитя и шмыгая носом. И каждое его всхлипывание доставляло ему режущую и невыносимую боль в районе ребра, от этого Лозовскому становилось ещё больше жаль себя. Он плакал и думал, какой же он всё-таки глупый, недальновидный, да и в принципе, дурачок. И что сгинуть в этой тайге - реальная участь его, и что зря он себя обманывает, будто по силам ему выбраться. Что даже пытаться выбраться, такому дурачку как он, не стоило. И что ровно из-за своей глупости он и попал в этот самый переплёт. Ведь говорили ему умные люди, что не стоит влазить в эти дела, что не стоит вести экспедицию чёрт-те куда, а он, наивный, стоял на своём, как избалованый малыш, и канючил, мол, дайте мне мою хотелку и всё тут. И вообще, ему, Лозовскому, будь он действительно умным, а не дурачком, стоило отказаться от этой экспедиции сразу, как появились люди из госбезопасности. Нужно было всё это предвидеть и сделать всё возможное, чтобы избежать такой вот участи, и в условиях знакомой и родной среды обитания, ему было бы сделать это гораздо проще и легче, чем теперь выбираться из недр этой бесконечной тайги.
Лозовский плакал и не слышал ничего вокруг. Он был раздавлен, да и по большей части, сейчас его мало волновали какие бы то ни были опасности. Он отчаялся до такой степени, что был готов остаться лежать на том самом месте до тех пор, пока его плоть не доедят черви, а кости не растащут волки или другие звери. Не слышал Лозовский как шуршали кусты, как хрустели ветки под ногами идущего, не обратил он внимания как кто-то снял его плащ с куста, осмотрел и повесил себе на плечо. Не заметил он, как этот кто-то подошёл к нему. Только спустя несколько минут Лозовский заметил чьи-то ноги, стоящие возле него, хозяин которых уже долго наблюдал за плачущим мужчиной. Учёный резко повернул голову, и...
- Э-э, бойе! Что лежишь тута? Вставай, бойе, земля-матушка заболеет тебя, кашлять будешь, умрёшь! Меня Володя зовут, а тебя как, бойе? Друзья будем?
Лозовский не сразу смог сообразить что происходит, и кто этот человек. А человек смотрел на Лозовского дружелюбным взглядом, улыбался, выставляя напоказ жёлтые и гнилые пеньки зубов. В гримасе улыбки его глаза смотрелись ещё уже обычного, а все морщины на его лице собрались и придвинулись куда-то вверх, исполосовав жёлтовато-смуглую кожу.
- Почём, бойе, плачешь здеся, у-а у-а, как малёк? Хы-хы!
Вновь заговорил человек, насмехаясь над Лозовским по доброму и закуривая трубку.
- Евгений, кхм, Женя... - вяло проговорил Лозовский, едва отойдя от шока и протягивая незнакомцу руку.
- Женя-Володя друг? - Доверчиво и как-то по-детски спросил Володя. - Трубка кури будешь, Женя?
- Друг... Кхм... - Вяло и неуверенно процедил сквозь зубы Лозовский, морщась от боли в боку. Это были одни из первых слов, произнесённые Лозовским за время, прошедшее от крушения вертолёта.
- Ха-ха, бойе, Володя не дурак! Подарка давай, тогда друг! На тебе подарка! - Володя протянул Лозовскому фигурку, выструганную из дерева, по форме напоминающую то ли утку, то ли ещё какую-то птицу.
Лозовский в замешательстве стал думать, что бы такого подарить Володе, чтобы Володя стал, что называется, друг. В голову не приходило ничего подходящего, да и, впрочем, у Лозовского не было ничего из того, что можно было подарить будущему другу Володе. Лозовский стал хлопать себя по карманам, но в них ничего не оказалось, и тогда Лозовский вспомнил про свои наручные часы, которые уже давно остановились по причине того, что их уже давно никто не подзаводил.
- Держи подарок... - Неуверенно пробормотал Лозовский, снимая с руки часы, которые потом и протянул Володе.
- Кх-х-х! Подарка нравится! Красивый! Дорогой подарка, Женя друг хороший! Вставай, бойе, пойдём!..
Если понравилась глава - подписывайтесь на канал чтобы не пропустить следующие. Не забывайте ставить лайки и писать комментарии. Для вас - пара кликов, для меня - стимул писать и развивать канал дальше.