Глава 13. Misericordia.
- Почему в тебе столько боли и ненависти?.. – с усилием проговорил Ян, словно говорить ему было тяжело, как бывает когда болит горло при гриппе. Агата почувствовала его голос именно так, с плохо скрываемым усилием и приглушенной болью. – Ты ненавидишь меня… за что? – он пожал плечами, глядя на свое отражение в темном стекле, обрамленном длинными полупрозрачными золотистыми шторами. Ах, сколько было сказано и позабыто у этого окна, сколько ненаписанных слов, невысказанных мыслей и чувств разбивалось об это темное, сумеречное стекло, словно именно оно и было последней границей миров, за которой так легко коснуться руки одною лишь силой мысли. Казалось, он разговаривает сам для себя, словно репетирует непростую роль – весь серьезный, подтянутый, напряженный, как рояльная струна, которой вот-вот коснутся небрежные пальцы. Он даже казался слишком красивым – в этих своих узких, с заниженным поясом, спортивных штанах из мягкого светло-серого флиса, с обнаженной светлой спиной, строгой линией позвоночника и скрещенными на груди руками. Призрачная фигура светлого мрамора, ангел с поникшими крыльями. Агата встряхнула головой, прогоняя навязчивый образ, почувствовав с неприязнью на собственной обнаженной спине касание рассыпавшихся по плечам темным водопадом волос. Словно не ее это длинные роскошные пряди рассыпались по бледной коже, а множество невесомых почти перьев просыпались вдруг, ускользая, делая ее все более человеком. Она рассеянно подтянула тонкое одеяло, облаченное в молочно-сиреневого оттенка шелк, свернулась клубочком, склонив голову на согнутые колени, кажущиеся непривычно хрупкими даже сквозь ткань. Словно она сама – не более чем эскиз, набросок, небрежно отброшенный кусок мрамора. Шелковая простыня уютно нагревалась под ее ступнями, успокаивая, умиротворяя этим теплом. И Агата вновь почувствовала себя просто женщиной, проснувшейся в сумерках из-за плохого сна. Она отчетливо ощутила свое тело, мягкое, гибкое и теплое, созвучное с нежностью сиреневого шелка, с приглушенными сумерками, чуть подсвеченными единственным фонарем у подъезда. Матовый свет его, смешанный со снегом, медленно летящим, с искрами далеких автомобилей, проносящихся почти беззвучно где-то внизу, на проспекте, завораживал. Успокаивал, словно монотонное касание клавиш рояля в тишине – беззвучно, осторожно, нерешительно, словно кто-то вспоминал мелодию в темноте, наощупь. На мгновение ей захотелось выскользнуть из-под одеяла, бесшумно прокрасться навстречу обнаженной спине стоящего у окна. Склонить голову, коснуться нерешительным поцелуем его виска, почувствовать его настоящее тепло, мягкость. Почувствовать свою идентичность и связанность с ним. Но она медлила. Слушала, как он шуршит сигаретной пачкой, вытягивая тонкими пальцами сигарету, как щелкает и вспыхивает крошечным огоньком зажигалка, освещая его красивое лицо. Тень от полуопущенных длинных ресниц рисует новые неуверенные линии, похожие на мелкие морщинки – его будущее лицо, его высветленные холодным отблеском фонаря длинные пряди, упавшие на лоб. Казалось, все это она видит не отражением в оконном стекле, а внутренним взором, силою своего воображения. Ей снова стало зябко, словно она увидела слишком много…
- У меня нет ненависти… к тебе. – Ее голос прозвучал непривычно хрипло, словно она давно молчала. – Мне давно следовало это сделать…
- Что именно?.. – не оборачиваясь, спросил он. Тонкий как вуаль, пряный дым скользнул вверх, к приоткрытой створке окна. Только сейчас она заметила, что стало прохладнее – Ян открыл окно, он никогда не любил запах сигаретного дыма. Он курил не потому, что нуждался в никотине, скорее это было схоже с тем, как кошка шевелит хвостом, выражая свое недовольство или растерянность. Для него это был определенный молчаливый вызов, легко прочитываемый жест, знак, высказывание. Как небрежный завиток четвертной паузы…
- Мне давно следовало… – она замолчала на мгновение, подбирая слова. – Переспать с тобой. – Произнесла она грубо, словно падая в водопад.
- Ну что ж… – проговорил он, стряхивая пепел в маленькую кофейную чашку. – Тебе это вполне удалось. Должен признать, ты достигла определенных успехов… с момента нашей прошлой встречи. Тебе стало легче?.. – он, наконец, обернулся, превратившись в неясную фигуру на фоне темного стекла, подсвеченного снизу уличным фонарем. От этого весь его облик казался еще более нереальным, почти на грани сновидения.
- Что-то мне хочется тебя ударить… – неожиданно проговорила Агата. – Да, у меня было много возможностей изучить технику и тактику. Я даже сбилась со счета… Говорят, в моей постели побывали все артисты нашего и не только нашего театра. Говорят, я жестокая, алчная женщина, идущая к своей цели… нет, не по головам… а используя кое-что другое в качестве ступеней к успеху. – Она горько рассмеялась. – Не знаю даже, чего тебе успели наболтать мои товарищи по цеху… Обычно, чем более скромно ведет себя женщина, тем более яркие распространяют о ней слухи. Я решила действовать иначе, и стать внешне почти неприличной, дерзкой, желанной всем – и никому конкретно. Думаю, мне это удалось. Где-то в самой глубине сердца я берегла… нет, не любовь к тебе. Я давно перестала тебя любить, а может и не любила никогда. Я просто хотела сохранить свои чувства в неприкосновенности, запомнить навсегда те дни, когда была счастлива…
- Принесло ли тебе это радость?.. – с горечью проговорил Ян, оставив на подоконнике кофейную чашку с потушенной сигаретой. – Почему мне кажется, что ты ждала меня?..
- Ты хочешь так думать, Янош… – отозвалась девушка. – Тебе это очень приятно, это греет твое сердце.
- Но ты словно жила прошлым все это время… – Он присел на край кровати, осторожно коснулся ее растрепавшихся волос, убирая от лица длинные пряди. – Ты начала тогда, в кафе рассказывать историю одной девушки, твоей знакомой… Но я-то знаю, что так начинается история, идущая из самого сердца… Тебе казалось тогда, что я тебя не узнал. Быть может, так и было – первые несколько тактов… Или это ты меня не узнала… Может, это и к лучшему. И у нас есть шанс начать все – нет, не заново. Просто с начала.
- А есть разница?.. – удивленно проговорила она. – Da capo, et al $ et da capo, et al fine.
- Думаю, да, есть разница. Я хочу в это верить. Ты стала другой, ты просто сама не заметила этого. Ты выросла и повзрослела. Я сейчас не о твоем… любовном опыте. Я говорю о твоей душе, по-прежнему дерзкой и мятежной. Ты многое пережила.
- И… достигла твоего уровня… это ты хочешь сказать?.. Ты думаешь, я снова буду с тобой, такая покорная и мягкая, буду подчиняться тебе в ожидании твоего снисхождения, твоей милости?.. Твоего… misericordia… (милосердие, кинжал, которым наносили последний удар врагу. Здесь героиня пытается изобразить двусмысленную игру слов, одной лишь ей понятную, с эротическим подтекстом). Ты прав, я пережила достаточно много… И иногда прошлое подступает слишком уж близко, и хватает за горло, выдавливая последний хрип. Я хотела бы умереть в прошлом – там, где я была счастлива и невинна. Но это не возможно. И прошлое не умирает во мне, как бы я ни пыталась – меняя себя, окружающий мир, образы и роли. Это… как многочисленные слои папье-маше на лице старой марионетки – как ни подкрашивай, прошлогодние газеты все равно проступают… – Она порывисто встала, откинув одеяло – тонкая, грациозная, словно сотканная из вечернего жемчужного сияния снега, летящего за окном. Бесшумно, по-кошачьи она проскользнула мимо него, почти касаясь бедром его безвольно опущенных рук.
Он с лёгкостью мог бы удержать ее – прямо сейчас, пока она ещё находится на расстоянии вытянутой руки. Казалось, так просто: схватить ее, пусть причиняя боль, увлечь за собой, подчинить своей чувственной воле… Но он медлил, и она, как во сне, уходила все дальше своим бесшумным кошачьим шагом, которому он сам когда-то учил ее, иронизируя над ее промахами, подавая руку и помогая подняться с раскатанного множеством шагов заледенелого ноябрьского асфальта… гран-батман, фуэте и плиэ, силь ву пле – со смехом произносил он бессмысленный набор слов, танцующим шагом преодолевая самые ледяные дорожки. Она следовала за ним, торопилась и неизбежно падала со стоном умирающего лебедя. Он с лёгкостью ставил ее на ноги, словно она была тряпичной куклой, и дальше они шагали рядом, ступая в такт.
Наверное, он и сам был тогда более чем счастлив, и тоже готов был умереть именно там и тогда… Но он жил, день за днём просыпаясь под звук будильника, и как будто почти не вспоминал о ней. Менял города и номера телефонов, забывая наутро имя любовниц, словно бежал… сам от себя, не в силах вытащить из своего сердца почти незаметную, но причиняющую боль иголку от кактуса. Это она придумала тогда странное, но меткое сравнение: некоторые люди как кактусы – долго ещё вынимаешь из ладони иголки.
Казалось нелепым, что они оба несколько недель делали вид, будто познакомились лишь сейчас. Но Ян всегда придерживался мнения, что роман на работе – идея не очень хорошая, ведущая к неизбежной трагедии. Ему совсем не хотелось драматизировать рабочие будни, поэтому, коль скоро Агата делала вид, что не знает его, он лишь умело подыгрывал ей, справедливо решив, что их отношения нет смысла развивать публично, напоказ.
В какой-то момент он отчетливо ощутил, что она уходит. Представил себе, как она выскальзывает за дверь, словно молочно-перламутровая тень, и ее босые ноги торопливо сбегают по ступеням – все ниже и ниже – всего-то два лестничных пролета, но это движение кажется бесконечным, тягучим, как во сне. Насыщенно-темный, с медно-золотистыми искрами, водопад волос скрывает ее узкую обнаженную спину, превращаясь на мгновение во взмах крыла, в плащ, в причудливый наряд... Она ускользает... ступая беззвучно, словно и сама она всего лишь мимолетное дыхание ветра, всего лишь летящий за окном снег, всего лишь... потерянная когда-то любовь и нежность. Но почему сейчас он чувствует в ней лишь боль и ненависть? К кому именно, или к чему? Что так неотвратимо взрывает ее изнутри, что она вся словно повисшая на вытянутых нитях марионетка, с легкостью вздрагивающая от малейшего дуновения ветра?.. Неужели воспоминания настолько завладели ею, что разрушают ее исподволь, застилая сияние ее души... когда-то он знал ее иной – легкомысленной, радостной, словно пронизанной солнечным светом. Знал ли?.. Или, быть может, как это часто бывает, просто любил в ней некий отраженный образ, причудливо сплетенный узор... Любил ли?..
Он с трудом стряхнул оцепенение, которое вдруг овладело им, словно промозглый сырой ветер ворвался из распахнутого окна и окутал его навязчивым удушливым объятием. Что-то странное, похожее на затаенный страх, мелькнуло в его сердце. Он решительно встал, резко захлопнул приоткрытое окно, нарочито грубо проскрипел металлическими кольцами, задергивая шторы. Стало чуть уютнее оттого, что он больше не видел своего бледного лица в темном сверкающем отражении окна. Все стало привычным, умиротворенным и спокойным: смятая постель с соскользнувшим на пол одеялом; маленькая кофейная чашечка, вместившая в себе смятую сигарету и бархатистый на вид пепел; ощущение замерзающих босых ног и зябкости, проскользнувшей по обнаженной спине дерзким, кокетливым, ветреным поцелуем.
Агата обернулась на его шаги – по-прежнему спокойная, независимая, неизменная в своем наряде воинствующего персонажа компьютерной анимэ-игры. Он не успел удивиться, когда же она успела одеться.
- Налить тебе чаю?.. – спросила она тоном заботливой милой женушки. – Уже поздно, и мне хочется спать. Не уверена, что смогу уснуть в твоей кровати. Поэтому, – она мило улыбнулась, – попрощаемся до завтра?..
- Хорошо. Как скажешь. Мне проводить тебя?.. – он чувствовал, что говорит совсем не то, что надо, что выглядит сейчас каким-то шаблонным манекеном, но не мог преодолеть это в себе.
- Да, конечно, милый... Вызови мне такси... – она расхохоталась, видя его замешательство. – Нет же, мне по-прежнему до дома каких-нибудь два лестничных пролета.
- Это был вопрос вежливости, – сердито произнес Ян. – Я тоже хочу спать, и терпеть не могу рядом с собой чье-нибудь тело, если речь не идет о сексе. Так что... договорились, до завтра. Непонятно только, зачем нам завтра встречаться, ведь ты получила, что хотела… Послушай… – Проговорил он, замерев на мгновение на пороге. – Я должен тебе кое-что отдать… подожди немного, несколько минут ничего не решают…
- Хорошо. – Она безучастно кивнула. Скрестила руки на столе и склонила голову, как будто смертельно устала.
Он вернулся действительно быстро. Поставил перед нею ноутбук и небрежно бросил на край стола флэшку. Маленький красный прямоугольник с несколькими подвесками: одна - серебряный медальон с полустертым изображением католического святого, две другие – небольшие кубики из поделочных камней, темно-синего лазурита и бледно-сиреневого авантюрина. Подвески ритмично прозвенели, касаясь поверхности стола, легкомысленной триолью шестнадцатых.
- Что это?
- Твое прошлое. – Отозвался он сурово. – Когда-то ты отдала мне это, – он коснулся флэшки. – Может быть, это твои письма… или дневники. Я не знаю… однажды… ты захотела избавиться от прошлого, от надоевших воспоминаний… тогда тебе казалось это правильным. И я предложил написать историю о том, что тебя волновало. Как если бы ты рассказывала это мне… в письме, например.
Она с горькой усмешкой дочитала последний документ. Вытащила флэшку, на мгновение задержав ее в ладони – небольшой полупрозрачный красный прямоугольник с несколькими подвесками: какая-то полустертый медальон с изображением католического святого, квадратный камешек фиолетового цвета, чем-то напоминающий тигровый глаз, еще один камешек, похожий на лазурит… Когда-то все это имело для нее значение. Когда-то… но не теперь.
Ей пришлось потратить какое-то время, чтобы прочитать все файлы, пересмотреть старые фото, включив встроенный плеер: в документе, который она открывает для чтения, есть гиперссылка на аудиоальбом. Нет, кое-что она пропустила, заранее зная содержание… Пересохранение прошлого. Когда-то она отдала эту флэшку тому, кого больше никогда не надеялась увидеть. Словно перечеркивая свое прошлое, словно, и правда, отгружая все файлы своей памяти, своего сознания в некий «буфер обмена», выбрасывая из себя все, что как ей казалось, помешает в новой, неизвестной еще жизни, которая ждала ее в другом городе. Она словно бы попрощалась тогда с собой. А потом долгое время пыталась вспомнить, что же такое она с таким трудом вырвала из себя?.. Словно действительно была «инопланетным разумом на кремниевой платформе», как шутила о себе когда-то в момент размолвок с ним.
Задача по устранению ненужных файлов оказалась выполнена идеально.
Она сидела на его кухне, не замечая, как он ушел, не замечая ничего вокруг.
Вернул ли он ее прошлое, которое она так старательно пыталась забыть?.. или наоборот, посеял в ее душе еще больше сомнений?.. он и сам не мог бы ответить на этот вопрос. Она думала о том, что он не знал, что именно там написано. Он был хорошо воспитан, как и она, и никогда не открывал чужих писем, даже если это касалось его жизни.
Казалось, время и пространство вокруг нее сплелись в причудливый узор, и она потеряла свой привычный облик, само осознание себя… она словно б создавалась заново, воссоздавая утраченные детали своих воспоминаний…
- Ты читал это? – спросила она, возвращаясь в комнату. Казалось, он так и не ложился спать, простоял у окна все это время, наблюдая за прозрачным сиянием солнца, которое неуверенно пронизывает низкие снеговые облака.
- Я просто знаю. Я не пытался забыть…
- Хорошо. – Проговорила она, подходя к окну. Из полупустой сигаретной пачки, лежащей на подоконнике, она решительно вытягивает сигарету. Он, не глядя на нее, щелкает зажигалкой и на мгновение между ними вспыхивает полупрозрачный огонек. – Но ты не знаешь, что было дальше.
- Может быть, мне не надо этого знать?.. – Он открывает окно, и длинные, до пола шторы за их спинами медленно вздымаются, повинуясь дыханию ветра, словно причудливые, вымышленные крылья.
- Я еще не решила...
- Ты так старалась избавиться от прошлого, что словно вырезала часть своей души. А теперь пытаешься сделать вид, что все нормально, “все в порядке”. Это неправда, и самое страшное, что ты лжешь сама себе. Ты по-прежнему чувствуешь боль, тебе все так же больно. И ты все так же ненавидишь...
- Может быть… – отозвалась она нерешительно.
- Слишком много «может быть». Ты не сможешь жить и двигаться дальше, если не отпустишь это прошлое, которое терзает тебя изнутри, словно пламя, испепеляя, отравляя тебя, как этот пряный сигаретный дым...
- Я старалась забыть.
- Забыть что?.. Свои ошибки, свою печаль, свою беспомощность?.. Что именно ты пыталась так старательно забыть?..
Он решительно обнимает ее за плечи, ощущая, как она напряжена, словно марионетка, неловко повисшая на краю сцены. В какой-то момент он понимает ее фразу, брошенную недавно: «что-то мне хочется тебя ударить…». Он и сам вдруг с неприязнью ощутил в себе это странное разрушительное желание: коснуться ее, сокрушить своей силой, причинить ей боль – так актер небрежно встряхивает марионетку, пытаясь распутать перемешанные нити, которые и растрепались-то по его вине. Возможно, именно поэтому он отдал ей флэшку, которую она когда-то оставила, прощаясь... Тогда между ними не существовало слова «навсегда», они радовались каждому мгновению, проведенному вместе, и словно бы не придавали значения происходящему. Все казалось простой ненавязчивой игрой, которую можно прервать в любой момент... Так играют дети – торжественно кричат: «я убит», картинно раскинув руки, падают в пыль, чтобы через мгновение вновь ликуя рваться навстречу новому... Возможно, они слишком заигрались тогда... друг другом. Или для нее это не было настолько игрой, в отличие от него...
Она медленно, осторожно высвобождается из-под его руки, оставляя ощущение невесомой пустоты, которая постепенно заливается пронзительным, прозрачным ветром, как наполняется морскою водой небрежный след на песке… Она бесшумно ускользает, уверенная, дикая, подрагивающая хвостом кошка… Она уходит, а он как будто умер.
Хлопнувшая дверь… Торопливый стремительный бег по ступеням… Ветер в лицо…
Он неторопливо гасит в кофейной чашке еще одну сигарету. Устало улыбается прозрачному свету солнца, которое уверенно поднимается, чтобы начать еще один день. Он лгал, когда говорил, что не знает, что там написано, в этих вордовских файлах… Он перечитал все в тот же день, когда она небрежно бросила ему флэшку, уходя как будто насовсем. Он просто не мог не прочитать это. Ему казалось, что это важно. Если бы он знал, что там написано, стал бы он это делать?.. И да, и нет… Он медленно раздвигает шторы, с усмешкой думая о бессмысленности своих действий. Но шорох металлических колец успокаивает, напоминая, что все по-прежнему, во всяком случае, внешне… Он чувствует едва уловимую боль… Прозрачный солнечный свет прорисовывает тонкие морщинки на его уставшем лице, откровенно высвечивает серебристые пряди. Он улыбается нерешительно, он все еще жив, все еще здесь, если чувствует, как ноет там, где, наверное, находится душа.