В этот раз у нас случай исключительный. Во-первых, Татьяна Толстая - наша современница, сетевой деятель и весьма одиозный персонаж. Но она ещё и неплохой писатель. А во-вторых, текст этот она публиковала в Интернете, где я его и подрезал.
Но божечки мои, как же круто написано. Если вы понимаете в хорошем языке. Это не просто про еду, это целая философия. И пусть сезон не совсем подходящий, но я нежно люблю этот рассказ и опубликую его целиком. Он совсем небольшой. Надеюсь, что вам понравится, как и мне. Вот в этой русской мрачной эстетике Татьяна Никитична очень сильна. Каждый раз, когда готовлю холодец, вспоминаю этот текст. Не прибавить, не убавить.
Собственно, я его всегда боялась, с детства. Его готовят ведь не просто так, не когда попало, а все больше на Новый год, в сердцевине зимы, в самые короткие и жестокие дни декабря. Рано темнеет, вокруг уличных лампочек — игольчатые нимбы: сырой мороз. Дышать приходится через варежку. От холода ломит лоб и немеют щеки. И вот пожалуйста: н
В этот раз у нас случай исключительный. Во-первых, Татьяна Толстая - наша современница, сетевой деятель и весьма одиозный персонаж. Но она ещё и неплохой писатель. А во-вторых, текст этот она публиковала в Интернете, где я его и подрезал.
Но божечки мои, как же круто написано. Если вы понимаете в хорошем языке. Это не просто про еду, это целая философия. И пусть сезон не совсем подходящий, но я нежно люблю этот рассказ и опубликую его целиком. Он совсем небольшой. Надеюсь, что вам понравится, как и мне. Вот в этой русской мрачной эстетике Татьяна Никитична очень сильна. Каждый раз, когда готовлю холодец, вспоминаю этот текст. Не прибавить, не убавить.
Собственно, я его всегда боялась, с детства.
Его готовят ведь не просто так, не когда попало, а все больше на Новый год, в сердцевине зимы, в самые короткие и жестокие дни декабря. Рано темнеет, вокруг уличных лампочек — игольчатые нимбы: сырой мороз. Дышать приходится через варежку. От холода ломит лоб и немеют щеки. И вот пожалуйста: надо делать студень, или холодец — от одного только названия падает душевная температура, и никакие пуховые платки, серые, оренбургские, тут не спасут. Это такая религия — варка студня. Это ежегодное жертвоприношение, только неясно кому, неясно для чего. И что будет, если его не сварить, тоже неясно. Но вот почему-то надо.
Надо идти по морозу на рынок, всегда полутемный, всегда нетеплый. Мимо тазов с квашеньем, мимо пахнущих девичьей невинностью сливок и сметаны, мимо артиллерийского склада картошек, редек, капуст, мимо фруктовых холмов, мимо сигнальных огоньков мандаринов — в дальний угол. Там колоды, там кровь и топоры. «К топору зовите Русь». Вот к этому, впившемуся лезвием в деревянную чурку. Русь пришла, Русь выбирает кусок мяса.
«Игорек, даме ноги наруби». Игорек замахивается: хрясь. Раскалывает белые коровьи колени, нарубает голяшки; некоторые покупают куски морды: губы, ноздри, а кто любит свиной бульон — тому свиные ножки с детскими копытцами; взять такую в руки, коснуться ее желтоватой кожи страшно: а вдруг она в ответ пожмет тебе пальцы?
Они не вполне мертвые, вот в чем дело-то; смерти же нет; они разрубленные, покалеченные, они уже никуда не дойдут, даже не доползут, они убитые, но они не мертвые. Они знают, что ты за ними пришла.
Теперь купить сухое и чистое: лук, чеснок, коренья. И домой по морозу, хруп-хруп. Стылый подъезд. Лампочку опять кто-то вывинтил. Нашариваешь кнопку лифта, загорается его красный глаз. В лифтовой клети сначала показываются, тускло, кишки лифта, потом сама кабинка. Наши старые питерские лифты едут медленно, отщелкивают этажи, испытывают наше терпение. Сумка с раздробленными ногами оттягивает руку, и кажется, что они в последний момент все-таки не захотят в лифт, задергаются, вырвутся, бросятся прочь, отстукивая дробь по метлахской плитке: тыгыдык, тыгыдык, тыгыдык. Может быть, это и лучше? Нет. Поздно.
