«Сюрпризы» последипломного образования: лонгрид о том, как не разочароваться в специальности, обучаясь в ординатуре.
В период своего обучения в вузе я слышал очень нелестные отзывы о качестве обучения в ординатуре в РФ (не только по онкологии). Будучи несколько легкомысленным, я говорил себе: «Всё дело в человеке, а не в системе, я опрокину ее и стану непревзойдённым профессионалом. Или начмедом, для начала». Я с улыбкой вспоминаю уровень своего самомнения на тот момент, до поступления в ординатуру…
Многие неосознанно живут в иллюзии, что будут жить вечно и все страдания, присущие человеку, пройдут мимо. Подобно этому, я также считал, что в моём случае обучение в ординатуре будет не как у всех, но… Меня поджидала пара сюрпризов от нашей системы последипломного образования. И если в начале года я говорил: «Я пришёл разъ#бывать», то сейчас мне всё чаще хочется сказать: «Я пришёл разочаровывать»: появилась трезвая оценка своих реальных способностей и возможностей (что из них более ограниченное в условиях новых профстандартов – вопрос). Обозначилось более адекватное представление того, что тут вообще происходит. Но пусть многое и не пошло по моему идеализированному представлению, убедить меня в том, что я выбрал неправильный путь, у системы всё-таки не получилось. Хотя крах был близок.
Я хочу поделиться с читателем парочкой самых смачных сюрпризов, которые ожидали меня в ординатуре. Мы будем пошагово разбирать каждый из них. И я попробую доказать, что даже из самой безнадёжной, тупой и беспросветной ситуации иногда можно вычленить для себя крупицу пользы, которая, возможно, поможет тебе в будущем. Приступим.
№1. Разделение по специальностям.
По необъяснимым для меня причинам, в ординатуре по онкологии нет дифференциации на хирурга и химиотерапевта, несмотря на то, что характер их работы, мягко говоря, отличается. В некоторых образовательных учреждениях (например, там, где оказался я) это выражается в принудительном прохождении ординатора множества ротаций – отделений различного профиля. В моём случае получилось так, что из одиннадцати отделений хирургическими оказались восемь. Это значит, что я, криворукий эскулап, пришедший осваивать искусство химиотерапии, большую часть времени проторчал в операционных на хирургических отделениях. И это просто отдельная, мать ее, песня.
Каждый поход в операционную напоминал вхождение в тюремную хату, только как правильно в неё входить, я так и не понял. Уже в первые секунды твоего эффектного появления в этом храме по уничтожению рака и освоению ВМП–шных квот ты ловишь взгляд операционной сестры. Ты ещё не успел ничего сказать или сделать, а она уже понимает, что ты долбо#б. И я даже не знаю, что меня выдало. Походка? Потерянный взгляд, смущённый вид? Или то, что я грязным животом задел стерильный операционный стол? Чёрт их поймёшь, этих женщин…И ведь она даже не представляет, как сильно ещё мне предстоит её разочаровать.
В роли оперирующего хирурга часто выступает заведующий, и диалог с каждым из них строится совершенно по–разному. Кто–то по–доброму подтрунивает над тем, что ты отказался от такой интересной работы скальпелем, чтобы травить людей. Он рад от тебя любым вопросам, ведь ему льстит, что ты, будучи «химиотерапевтом», снизошёл до их операционной и даже чем–то интересуешься. Ему не влом объяснить тебе отдельные элементы операции, показать какой-то хитро идущий нерв, который волнует тебя чуть больше, чем внешняя политика Монголии в послевоенное время. Более того, часто даже удаётся постоять на крючках и воочию увидеть происходящее с пациентами. И совсем не важно, что за эту возможность стать виртуозом крючка тебе надо будет заполнять всю документацию, связанную с этой операцией, за врача. Хотя, некоторые операции определённо того стоят, чего уж греха таить.
А кто–то же считает, что ты уже ему обязан просто своим появлением в операционной, возможностью вдыхать свежий воздух душного помещения и дым коагулятора. Счастьем лицезреть прекрасный вид уничтоженной матки с карциномой эндометрия, например. Естественно, им иногда приходит в голову проверить, насколько ты вообще достоин стоять рядом с операционным столом. В таких случаях начинается подробный расспрос, как на экзамене, с той лишь разницей, что к нему никогда не получается подготовиться. На таких допросах, к слову, не только на операциях, можно услышать любые вопросы, которые кажутся заведующему чрезвычайно важными: от мало кому известных даже хирургам анатомических каналов до истории их кафедры и отделения. А иногда и истории какой–нибудь страны, о существовании которой ты узнаёшь только во время допроса…
Сама работа с больными на таких отделениях является дополнительным стрессовым фактором. Часто нужно объяснить пациенту, что с ним будут делать, когда ты сам не понимаешь ни сути его заболевания, ни целей операции, когда ты даже не представляешь, каким будет хирургический доступ. В такие моменты ты приспосабливаешься моментально искать информацию и продумывать за пациента его возможные вопросы. Особенно после пары неудач, когда пациент сочувственно смотрит и говорит: «Ну, доктор ко мне же ещё подойдёт, да?».
Вишенкой на торте является сам характер работы ординатора на таких отделениях. Молниеносный темп, поток пациентов, напоминающий прорвавшуюся дамбу, которую так и не могут заткнуть, как бы невзначай задаёт характер работы, который доверяют ординатору: оформление историй, квот, врачебных комиссий для больничных листов и всю бумажную шелуху, которую твой куратор просто не успевает сделать, потому что не хочет ночевать на отделении. Иногда мне приходилось притворяться ещё более тупым, чем я был на самом деле, чтобы хоть как–то ограничить поток летящих в меня историй. А иногда я и не притворялся вовсе, но результат был такой же. Стоит ли говорить о том, что на каждом из восьми отделений свои фишки заполнения историй? Конечно, в дотошности им всем далеко до химиотерапевтических баз, но в сочетании с вышеописанными условиями, иногда хотелось забрать документы и вернуться работать на стройку. Там я чувствовал себя менее беспомощным.
Сами кураторы, работая в таком бешеном темпе, иногда просто не успевают поучаствовать в твоём образовании. За четыре недели при всём желании у куратора не получится познакомить нулёвого ординатора со всеми тонкостями своей работы, особенно когда его имеют по кругу заведующий, старшая сестра со своими документами, капризные пациенты, администрация, ипотека, кредиты и другие прелести взрослой жизни. В какой–то момент ты понимаешь, что он тоже живой человек. Иногда во мне даже просыпалось желание облегчить его участь и тогда я брал на себя всю бумажную работу и охотно помогал куратору там, где это было возможно с уровнем моей адекватности и ремиссии моего ДЦП. А иногда сами заведующие участвовали в нашем обучении, и это действительно оправдывало наше пребывание на хирургических отделениях (ну или хотя бы делало его не таким бессмысленным).
На большинстве хирургических отделений у меня так и не получилось почувствовать, что я на своём месте. К середине первого года я с болью понимал, что я по-прежнему ничего не умею в хирургии и поразительно мало знаю в химиотерапии. Во мне росло чувство того, что я занимаюсь совсем не тем, чем должен. И стоило больших усилий собраться и попробовать взять от них всё, что возможно. И в первую очередь, пришлось взять ответственность за своё обучение на себя и спихнуть её с куратора, который в большинстве случаев брал её на себя крайне неохотно.
«С этим можно жить».
В определённый момент стало понятно, что в первую очередь мне предстоит стать онкологом, а уже потом – химиотерапевтом. А это значит, что я должен иметь представление обо всех возможностях лечения, которые применимы к конкретному пациенту. Обо всех осложнениях, с которыми он может столкнуться в ходе хирургического лечения, о том, с какого момента я как химиотерапевт могу сыграть хоть какую–то роль в его судьбе. А когда лучше вообще отстать от него со своей химией.
Несколько позднее до меня дошло, что лечение онкологического пациента должно быть командной работой, поскольку многие заболевания не получается вылечить одной лекарственной терапией или одной операцией. И я могу сотни раз прочитать об особенностях хирургического лечения онкологических пациентов, ни разу не увидев его в живую, но это будет просто неудачной порнографией, сделанной в Чукотском борделе по сравнению с тем, что можно увидеть, ротируясь на таких отделениях. Очень опасно зарываться в отдельную область и закрывать глаза на то, что происходит вне твоей специальности, в первую очередь - для пациента. Именно это побудило меня собраться и просто пережить этот год.
Каждая новая ротация становилась поводом для углублённого изучения профиля отделения – от биологии опухоли до ведения метастатических пациентов (хотя бы в общих чертах). И в некоторых случаях, несмотря на характер работы, пребывание на хирургических отделениях действительно становилось полезным. Каждый больной, который попадал в мои кривые лапки, задавал мне тему чтения на вечер. Каждый вопрос от заведующего, на который у меня не было ответа, задавал мне тему чтения на выходные. А каждая придирка от председателя врачебной комиссии порождала истерику и желание выйти в окно, тут чуда, увы, не случилось.
Именно благодаря ротации до меня дошло, что здесь всё как в университете: то, что ты знаешь, зависит от того, как ты над этим поработал. Но на этом, конечно, сюрпризы не заканчивались…
Продолжение следует.
#амбассадорпд2021