Первый класс.
Я — взрослая! Я иду в школу. Она в том же здании, что и детский сад, но зато у меня новенький ранец, он пахнет только что выкрашенной клеёнкой. У меня чудные белые туфли, как у соседки Тани. Таня старше меня на два года. Я каждое утро провожала её взглядом от подъезда до школы. Каждое утро она шла, переполненная важности и взрослости, будто знала что-то мне, маленькой, неведомое. Она вышагивала в белых туфлях с ранцем на спине, гордо несла свою голову в аккуратным каре. Ей разрешили подстричься, ведь она взрослая. Вот и мне, наконец, разрешили расплести косички и подстричься. Вот и у меня белые туфли. Застёжки отражают ласковое, редкое на нашем севере солнце, я иду, и от меня во все стороны отпрыгивают хитрые солнечные зайчики. Я счастлива! Я — взрослая! Впереди ещё так много жизни.
Второй класс.
Я злюсь. Почему именно я? Мне? Со мной? Почему снова в больницу? Я туда не хочу. Проклятые уши. Ещё даже Новый год не наступил, а я была на больничном уже пять раз. В классе никто так много не болеет. Никто столько не пропускает. Никому не досталось таких дурацких ушей. «Отит», каждый раз говорит доктор. Дурацкое какое слово. Какое-то совсем нерусское. Уж я-то знаю, у меня по русскому пятёрка. Я читаю по три толстых книги в неделю. Отит. Звучит, как глагол. Кричит, вопит, зудит, горит, грозит, болит. Всё время болит. Ноюще болит.
Ненавижу эти уши. Я вернусь в школу и снова буду самая отстающая. Все девочки будут смеяться, тыкать пальцем, говорить, что я не умытая. Это Галина Ивановна сказала, что я не умытая. Почему? Я на перемене побежала в туалет, ничего в зеркале не нашла, но долго тёрла лицо ледяной водой. Горячей, как обычно, не было. Вода ледяная, а лицо горит, будто тысячи иголок укололи. От стыда горит. Я каждое утро тру лицо. Вату с лекарством достаю из ушей, как только выйду из подъезда. В школе с ватой нельзя. Когда заболела в первый раз, пришла с этими ватными комочками, они предательски выпали. Коричневые такие от лекарства. Все закричали, что у меня из ушей какашки сыпятся. С ватой никак нельзя.
Третий класс.
Я оглохла. Вчера. Сидела вечером, смотрела мультики и перестала слышать. Как будто без предупреждения выключили звук. Как будто в меня залили море, и шум волн перебил все остальные звуки, шумы, мелодии. У меня теперь внутри море. Я не испугалась, нет. Удивилась. Наверное, расстроилась. Поняла, что теперь мне снова в больницу. Я туда не хочу. Я хочу ходить в школу, как все. Я ещё буду, как все. Обязательно. Надоело быть ненормальной, неполноценной, не такой. Мне просто надо вылечиться, и всё наладится. Я была уверена, что прошлый раз в больнице был последним. Доктор же обещал. А теперь опять в больницу. Моё превращение обратно в нормальную откладывается.
Четвертый класс.
Я устала. Моё превращение в нормальную откладывается снова. После того как я оглохла, врач настаивал, чтобы меня отдали в интернат для слабослышащих. Отказалась наотрез. Хорошо, что родители со мной считаются.
Уши замучали. Но ладно бы они только болели. Я привыкла к боли. Мне кажется, я могу всё перенести. Я совершенно не замечаю, когда в школе пинают, шпыняют, толкают, бьют учебниками по голове, плюют. В эти моменты я слушаю своё море.
Я недавно читала про Анну Франк. Читала и думала, что точно могла бы пережить всё то же самое. И ни капельки бы не заплакала. В каком-то смысле я так и живу. Взаперти, когда всё там, на улице, а ты нет. Скрытно, когда никто не знает о тебе главного. Грустно, когда ты всё время ждёшь, что ещё немного, ещё чуть-чуть, и всё изменится, вернётся веселье, беззаботность и просто жизнь.
На мне тоже приколота жёлтая звезда.
Я тоже в плену
у
собственного
тела.
Пятый класс.
Я изгой. Теперь надо мной издевается не только весь мой класс. Мы перешли в здание средней школы. Там много детей. У многих одноклассников там учатся братья, сестры. Они набрасываются всей толпой. Среди и них и соседская Таня.
Мне невозможно пройти по коридору, сходить в столовую, выйти в туалет. Иногда даже ночью снится, как они сходятся вокруг меня кольцом, нависают надо мной и хором поют: «Ну что ж ты страшная такая, ты такая страшнаааая». И смеются. Во сне я ору, расшвыриваю их, они все падают друг на друга, как рассыпанная колода карт. Я иду по ним, а они просят прощения. В жизни я тоже ору, тоже их расшвыриваю, я никогда не терплю молча. Только никто прощения не просит.
Когда в последний раз вернулась из больницы, одноклассник привязался, ходил за мной всю перемену: «Очкарик! Лупоглазая! Чё зыришь, кактус проглотила?» Я не выдержала, толкнула его, он упал. Потом взял самую тяжёлую энциклопедию с учительского стола и как шваркнет меня им по голове. Дальше я вспомнила себя уже в середине коридора. Будто со стороны увидела, как стою, ору, слёзы градом. Мальчик крутит у виска: «Психованная». Мне потом сказали, что я бежала по коридору и крыла его трёхэтажным матом. Я этого не помню.
Шестой класс.
Я урод. Слух ко мне частично вернулся. Но с того дня, когда я оглохла, нормально я уже не слышу никогда. Об этом никто не знает.
У меня постоянно скачет вес. В больнице на гормонах я его набираю, дома потом резко сбрасываю. В школе я всегда худая, высокая. Я горблюсь, сжимаюсь вся, чтобы не бросаться в глаза. Вешалка! Каланча! Палка и два соска!
Я внимательно смотрю на людей, когда они со мной говорят. Читаю по губам. Теперь я понимаю, даже если со мной говорят беззвучно. Но у меня от природы огромные глаза, когда я всматриваюсь, они становятся ещё больше. Мне постоянно говорят: «Чё зенки вылупила?» Я громко и эмоционально разговариваю. Потому что я не слышу себя. И потому что мне самой проще, когда со мной общаются говорят громко и выразительно. Мне говорят: «Чё орёшь, ненормальная?» А я не ору. Я так говорю. Я не знаю, как по-другому. Но я всё равно стану нормальной. Меня вылечат, я точно знаю. Все меня узнают, поймут, какая я на самом деле.
Седьмой класс.
Я двоечница. У нас ужасная новая учительница по русскому и литературе. Раиса Николаевна. У меня всегда была пятёрки по этим предметам. А теперь двойки. Как так получилось, я не знаю. Она просто постоянно ставит двойки, что бы я ни делала. Поначалу я очень старалась что-то изменить. Ошибок нет, но не аккуратно. Я выписываю каждую букву, они красивым мелким бисером ложатся на страницу, одна к другой. Плохо! Слишком мелко. Я выписываю их снова, крупными яркими ягодами на ветке рябины. Плохо! Слишком грязно. А там ни одной помарки. Я снова выписываю. Еле нажимаю на ручку, чтобы не было «грязно», но при этом, чтобы буквы были достаточно большими. Плохо! Не читабельно. Я не знаю, как ещё писать, что ещё сделать, чтобы получить пять или хотя бы четыре. Ничего не меняется. Почти всегда два, максимум три.
Про литературу и говорить нечего. Двойки за все сочинения, за все устные ответы. Не только у меня, у всех, мы все не то говорим, не то пишем. На двойки скатились даже круглые отличники. Надю, отличницу, недавно вырвало на уроке после того, как она узнала, что у неё за контрольную два.
Самый страшный ужас для каждого из нас — выйти к доске. Кого бы ни вызвали, мы точно знаем, что он не сможет ответить. Мы не понимаем, какого ответа от нас ждут. Мы боимся что-то сказать. Она всех поднимает на смех. Вчера был такой кошмар. К доске вышла Ленка. Она неправильно сказала, наверное, от волнения: «У меня ВЗАДИ на доске...». И Раиса Николаевна громко так, на весь класс: «У тебя В ЗАДЕ ничего не должно быть!» Класс громко прыснул от смеха. Учительница выдержала паузу, потом шикнула: «Ладно, гогочете, как гуси, как будто вы грамотные». Все замолчали. Но они отрывались потом. Плевали Ленке в спину, и ниже спины. Кричали: «Ну что там у тебя в заде?» Они не могут ответить учительнице и отыгрываются на её жертвах. А жертвой кто-то становится каждый день.
У меня на этих уроках вечно болит голова, ноет в ушах, стучит в висках, кажется, что мозг вот-вот вырвется наружу. У меня потеют ладони. Это бесконечный страх. Лишь бы не вызвали. Фух, пронесло. Но вызовут завтра. Или вызвали, лишь бы не издевались. С этим не проносит никогда. Если уж вызвали, то обязательно высмеют.
Восьмой класс.
Я больше так не могу. У меня нет сил ходить в школу. Я прогуливаю. Когда появляюсь, вся эта толпа свистит, все сбегаются, окружают меня и всё по новой. Классная не видит никогда. Учителя тоже. Раиса Николаевна видит, но, думаю, про себя только радуется. Иногда это видит директриса. Тогда она вызывает моих обидчиков, меня, их родителей и мою маму, чтобы они «родителям посмотрели в глаза». В глаза они смотрят спокойно. А потом травят меня ещё больше, выговаривают мне, что я «плакса, «жалуюсь», «маменькина дочка». А я не жаловалась ни разу. Мама ничего не знает. На все её вопросы я молчу.
Я всё ещё жду, что меня вылечат. Я должна стать нормальной. Я хочу быть, как все. И чтобы эта липкая мерзость закончилась.
Девятый класс.
Я наконец-то могу отдохнуть. В середине года мама перевела меня в другую школу, потому что мои пропуски и двойки по русскому и литературе уже не оставляли шансов на сдачу пробного ЕГЭ. Мы тогда подопытными были, экспериментальное ЕГЭ. Чудеса, тут нормальные дети, нормальный класс, нормальные учителя. Я нормальная. Меня никто не трогает. Я ни с кем особо не дружу, боюсь. Но меня и не дёргают. Меня оставили в покое.
Десятый класс.
Я снова в аду. В десятом классе нас всех перемешали, со мной в одном классе оказались дети, которые дружат с моими бывшими одноклассниками. Всё по новой. Я снова страшная, очкарик, лупоглазая, психованная. И уши снова много и часто болят. Грёбаный отит.
Одиннадцатый класс.
Я выжила. Шансов было мало. Увозили на скорой, делали экстренную операцию. Оказалось, за ухом гнила кость. Ещё бы немного и в мозг. Я выжила! Теперь я буду нормальной. Доктор пытался лечить меня девять лет. Гормоны, капельницы, больницы. Пытался спасти от операции. Неминуемой операции. Которую стоило сделать очень давно. Не спас. Я была на волосок от смерти. Но я выжила. Раз случилось неминуемое, то, что было предначертано, значит, теперь всё изменится. Я стану нормальной.
......
2021 год. Школа позади.
Мне 35 лет. Я закалилась. Я как сталь. Я выстояла. Я как стойкий оловянный солдатик. Я не сломалась. Я как камень. Я вернулась в школу после шести месяцев домашнего обучения. Я сдала ЕГЭ. Я поступила в вуз. Я вышла замуж, родила троих детей. Я живу так, как я хочу, никто не может сказать мне, что делать. Когда я поняла, что всё, предел, что любви нет, я с тремя детьми ушла без денег и без вещей. В никуда. И я выжила. Сейчас у меня бизнес и трое любимых деток.
Я всё могу. Меня невозможно сломать. Никто никогда не заподозрит, что я не такая, как все. Я не ношу аппарат. Я вглядываюсь огромными глазами в рот собеседника, я громко и эмоционально говорю. Кому-то это не нравится. Кому-то я не нравлюсь. Но меня это не трогает. Я высокая, сильная, у меня крепкие ноги, широкая спина, копна волос на голове и огромные, как озёра, глаза. Одно ухо не слышит, второе — на 60 процентов. Я всегда держу телефон только у одного уха. Даже родители забывают, что я инвалид. Обижаются, что кричу. Потому что я не инвалид. Я нормальная.
Написано на основе интервью с прекрасной, сильной духом девушки по имени Дарья, которая живёт в Екатеринбурге. Все имена изменены, совпадения неслучайны.
Если вам понравилась статья, подписывайтесь на мой канал.
Другие истории травли вы можете прочитать здесь, на моем канале:
Мама говорила: «Кусок от тебя не оторвали и ладно». История одной травли
История несостоявшегося преступления
"От травли меня спасла учительница по математике"
«Однажды я спровоцировала травлю». Интервью со школьным психологом
Книгу "Травля: со взрослыми согласовано. 40 реальных историй школьной травли" можно заказать тут.