Аскольд доходит до будки с табличкой сверху «ремонт обуви», однако попасть внутрь у него не получается из-за другой таблички, размещенной на двери при помощи скотча, которая гласит, что у будки «ремонт обуви» «перерыв 15 минут». Перспектива стоять под дверью и ждать мастера вовсе не радовала Аскольда, и потому он решил переждать в курилке театра. Курилка же представляла собой обычную детскую беседку, изнутри разрисованную различными детскими персонажами, образы которых были грубейшим образом опошлены детьми постарше, считающих своим долгом пририсовать детородные органы ко всем существам, имеющим паховую зону. В дополнение к этой картине свободные от мультипликационных существ зоны были щедро исписаны различными нецензурными вариациями названий вышеупомянутых детородных органов. В самой беседке никого не было, и Аскольд занял ближнее к выходу место. Спустя пару минут, в беседку вошёл Борис. Увидев, что в курилке сидит один лишь Аскольд, он подсел к нему, молча вытащил из портсигара самокрученую папиросу и предложил Аскольду, на что последний лишь мотнул головой из стороны в сторону. Тогда Борис направил предложенную папиросу к себе в рот, зажег её и сделал глубокую затяжку.
- Ну и денек, – начал Борис.
- Ага…
- Прикинь, с утра че было?
- Ну.
- Короче, сплю я себе спокойно в каморке, никого не трогаю, и тут, прикинь, меня голос будит, такой детский, полный надежды, и говорит, мол: «Направьте, пожалуйста, свет на зрителей, когда я выйду». Ну, я, знаешь, сделал вид, что проникся, актерский талант и все дела, и такой с чувством, с расстановкой нежно выпаливаю: «Нет». – Борис закатывается смехом. – Её детское личико, полное облома, надо было видеть, ей богу.
Аскольд пришел в ярость, услышав и поняв, о какой именно девочке, говорит Борис, он хотел и, что самое главное, он мог испепелить несчастного световика, посмевшего обидеть его принцессу. Взгляд, наполненный яростью, воткнул он в Бориса, однако, увидел он там вовсе не того, кому хотел причинить вред. Вместо Бориса увидел он лицо Кристины, и вспомнил свое обещание, данное этой девочке. Проглотив свою ярость, он спросил:
- Ты находишь это смешным?
Борис, кое-как перестав смеяться, отвесил:
- Конечно, что может быть смешнее, чем внезапно осознавшая, что этот мир не идеален, богатейка.
- Даже так. С чего такой вывод?
- Неужели ты сам не видишь, Аскольд? Ходит вся такая возвышенная, играет на скрипке, живет на всем готовом. Знаешь, сколько я в этом бизнесе?
- Сколько же?
- Я уже десять лет мотаюсь по театрам, и никакой карьеры, никакой благодарности за все, что я сделал. А эта девка приходит сюда раз в год и вокруг неё все должны бегать? Нет уж!
- Хм… ты говоришь, что вокруг неё все должны бегать, тогда ответь на такой вопрос, почему она пришла с этой просьбой к тебе, а не к директору театра?
- Ты на что намекаешь?
- На то, мой дорогой друг, что стоило бы ей только попросить директора, как ты бы летел вручную направлять свет. Однако, девочка так не сделала, и знаешь почему?
- Ну?
- Потому что она верит в то, что ты не такое дерьмо, которым являешься. Она хочет, чтобы ты сам захотел ей помочь.
- Бред. Какая разница захочу я сам, или меня заставят?
- Ты почувствуешь её. Я тебя уверяю.
Борис не докурил папиросу. Ему не хотелось оставаться в этой беседке ни на минуту, и он ушёл, буквально вылетел из неё. Ему было над чем подумать. Было над чем подумать и Аскольду, потому как впервые за долгое время он изменил все не криком, не угрозами и даже не физической расправой. Впервые он попытался войти в положение человека, к которому он испытывал ярость. Впервые Аскольд понял, что есть и другие пути разрешения конфликта. Аскольд вышел из беседки и направился к будке по ремонту обуви. Он постучал, открылась заслонка и из-за света люминесцентной лампы, направленной наружу, обувщика не было видно, был видел лишь силуэт, у которого Аскольд спросил:
- Двадцать восемь – девочка сдавала футляр.
- У меня нет таких номеров, я и футлярами-то не занимаюсь, – произнес силуэт.
В этот момент Аскольд все понял, он улыбнулся и про себя произнес
- Засранка.
_______________________________________________