Мне надо, чтоб понять Северянина, две вещи. Первая – пусть временно, но согласиться, что он верно себя называл футуристом (правда, с приставкой «эго»). Вторая – объяснить себе, почему он не так разрушителен к языку («Ветропросвист», «Крылолёт», «Лимонолистный лес Драприт»), как его оппоненты-футуристы («бобэоби», «вээоми», «пиээо»). При этом мне надо учитывать собственное открытие (если сметь его так называть), что футуристы потому так уродовали натуроподобие и язык, что совесть была не чиста. Они, мол, да, правы в своём оптимизме, потому что они за прогресс, который объективен: индустриализация в Италии, скажем. Но это связано со страшными бедами населения, что в Англии и Франции произошло раньше и потому уже подзабылось в Европе ХХ века. Отсюда – угрызения совести у итальянских футуристов (явление коллективистского происхождения). А чтоб угрызения совести притушить – уродование натуры. Это как броситься вперёд, до боли закусив губу. И подобную логику можно проследить у множества футуристов.
Так если у Северянина ТАКОГО уродования нет, то, может, надо отказать ему в самоназывании эгофутуристом?
Это просто иноназывание солипсизма романтического. При нём автор бежит из плохого внешнего в свой прекрасный внутренний мир. Прекрасность его у Северянина восходит к такой общечеловеческой ценности:
«Поэтическое искусство неустанно обновляет в нас ощущение речи как творческого отношения к языку» (Ян Мукаржовский).
А его, внутреннего мира, некое (экзотическое) отличие от внешнего (обычного) обеспечивается некоторой чрезмерностью, какой в обычном мире не бывает.
Некоторую чрезмерность (красивости или самовосхваления и т.п.) все спутали с большими деформациями футуристов и потому стал называть и он, и другие его – футуристом. И ругали. Как ругали романтиков сто лет до того.
«Обременительные цепи
Упали с рук моих — и вновь
Я вижу вас, родные степи,
Моя начальная любовь.
“Не правда ли, что печальный станс превосходен? Вы, может быть, спросите: из каких цепей вырвался поэт? где он находился? Читателю нет надобности знать об этом; первые два стиха картинны, новы и, следовательно, чудесны!” — издевается критик. — “Далее вы, верно, скажете, что родные степи не могут быть ни начальною, ни среднею, ни конечною любовью, равно как любовь не бывает ни степью, ни лугом, ни полем. Согласен: да это по-старинному; мир романтический есть мир превращений: там небылицы являются в лицах» (http://feb-web.ru/feb/pushkin/critics/guk/guk.htm).
Два эти слова: «Северянин» и «романтизм» легко находятся вместе в интернете.
«Мотив забвения приходит в творчество Северянина из романтизма…» (Викторова. http://www.poet-severyanin.ru/library/severyanin-i-poezia-serebryannogo-veka15.html).
Только у первых романтиков была мировая скорбь от кровавых обманов Разума и Просвещения после Великой Французской революции, а перед Первой мировой войной бежать хотелось от скорых будущих ужасов. И литература…
«…как бы не решаясь глядеть прямо в лицо устрашающей ее действительности, уводила читателей в… далекое от проблем и тревог окружающей жизни» (В. Рождественский. http://www.poet-severyanin.ru/library/rozhdestvenskiy-severyanin.html).
УВЕРТЮРА
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо и остро!
Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!
Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!
Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!
Ветропросвист экспрессов! Крылолёт буеров!
Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!
Ананасы в шампанском — это пульс вечеров!
В группе девушек нервных, в остром обществе дамском
Я трагедию жизни претворю в грезофарс…
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Из Москвы — в Нагасаки! Из Нью-Йорка — на Марс!
1915 г.
Какой-то истошный оптимизм. (Что тоже делает Северянина похожим на футуристов.)
21 июля 2021 г.
