Очередная история несравненного Энрике Башири-Хоффмана. Этот рассказ хронологически предшествует "Ланкому", опубликованному чуть ранее. Публикую по просьбе Лилии Юлаевой - удивительной девушки из Санкт-Петербурга, сделавшей головокружительную карьеру от вузовской библиотекарши до начальника отдела солидного банка. Вот такие они, современные библиотекари...
Дато
У меня есть сосед-грузин. Ну как «сосед»? Комнату у соседей снимает. Да и как «грузин»? Можно, конечно, в его чертах найти что-то кавказское, если долго приглядываться, а вообще-то, говорит по-русски чисто и только для приколу акцент кавказский изображает. Правда, зовут Дато. Раз Дато – значит, грузин? Не факт. Знал я одного Соломона, так тот вообще татарин. Запутано всё в этом мире: будто карты стасовали – и поди угадай, какая выпадет. Ждёшь короля – а на тебе шестёрку.
Дато забавный. Забавный и беззаботный. Видно, что сидел. Скорее всего, блатной, потому что никто его во дворе не трогает. Летом сидит обычно на скамейке у подъезда и пиво тянет. Правда, меру знает, ни разу я не видел Дато пьяным. Бывает, исчезнет на несколько дней, а то и неделями его не увидишь, а потом возвращается. И всегда при деньгах.
Пару раз в компании перекинулся с ним в преферанс – по копеечке, для развлечения. Сдаёт он мастерски, артистично – настоящий картёжник, при этом улыбается так обворожительно, что невольно на улыбку заглядываешься.
Потомственный воровайка
И я бы мог легко быть обманут его обаянием, да у меня с детства привычка внимательно следить за руками соперника. Не вижу, но чувствую, что передёргивает. Поэтому изображаю из себя лоха и пасую, даже если карта вроде бы и прёт, сбиваю этим с толку Дато. А когда он не ожидает, вдруг начинаю играть. Выигрываю раз, другой. Дато начинает приглядываться ко мне.
– Братка, ты где так шпилить научился? – удивляется он.
– Не брат ты мне, – отвечаю, – а играть научился у папы. На гастролях.
– А пахан чо у тебя?
– Да у меня отец – артист, я с ним с детства гастролирую, а там постоянно играешь – в поезде, в гостиницах… Вся жизнь такая гастрольная была.
– В Николаеве был?
– Был. Корабельный город, собак много…
– А где ещё собак много? – Дато типа проверяет меня.
– Ну, в Пушкине тоже собак полно нерезаных…
– Точно-точно, везде был… Я же тоже гастролёр. Сразу понял, что ты из наших, – смеётся он.
Передний зуб Дато потерял во время одной из своих отлучек, но зияющая в улыбке дыра только придаёт ему шарму.
– Из каких таких «наших»?
– Из артистов, – подмигивает он добродушно. На проигрыш даже не обижается: не корову же проиграл.
А через день Дато, знакомя меня со своим корешем, представлял меня так:
– Ты знаешь, кто такой Веник? Веник потомственный воровайка. Отец – Артист погоняло, слышал? Ты чо! Вор такой знаменитый, а Веник – сын его, вместе гастролировали по стране. Воровайка потомственный, понимаешь?
Я тогда от души посмеялся над тем, как по-разному могут быть поняты слова «артист» и «гастролёр», и попытался разубедить его.
– Дато, мой отец на самом деле артист. Он в опере поёт. А я с тобой честно играл.
– Верю, братан. Я ведь тоже гастролёр... – отвечает Дато с нескрываемой иронией.
И тогда я рассказываю ему историю, которая произошла году так в 1976-м. Давно это было. Я понимаю, что люди так долго не живут, но мне как-то удалось прорваться сквозь смутные 90-е и беспокойные нулевые.
Что б я так жил
Я рос в интеллигентной артистической семье. Бабушка – в прошлом звезда сцены. Папа – певец, солист театра Оперы и балета. Театр часто гастролировал, и отец брал меня с собой, поскольку бабушка тогда ещё работала, а матери у меня, так случилось, никогда не было. То есть жить-то она жила, а быть-то её и не было – расстались родители рано, мне и девяти месяцев не было.
Бабушка, помню, показывала фото мамы, только ничто меня не связывало с женщиной на снимке, и никаких чувств не возникало. Когда исполнилось пять лет, бабушка однажды позвала к телефону, протянула трубку: мама всхлипывала и обещала, что скоро приедет. Отец отправил ей денег, только она все равно не приехала…
Человек всегда надеется отыграться
Ну и ладно, это к теме не относится. На гастролях я научился шустро играть в рамс и преферанс, потому что артисты развлекались тем, что бухали и играли в карты на деньги. А между гастролями они собирались у нас дома.
Мозги у меня были свежие, ничем особо не забитые, и так как в преферанс я играл с утра и до вечера, то все варианты раскладов у меня чётко уложились в голове, как цифры в таблице Брадиса.
Я мгновенно просчитывал карты, если что – вовремя пасовал и практически никогда не проигрывал. Поэтому и считал, что играть в преферанс на деньги с новичками нечестно, поскольку никаких шансов у них, для того чтобы выиграть, нет. То есть сто процентов, что проигрыш. Абсолютно.
Подростком я шпарил артистов так, что они у меня выли иногда. Зарплату просаживали за вечер. Поэтому, по меркам тех лет, был сказочно богат. Артистам деваться некуда было. Они всё-таки люди публичные. Если кто-то проигрывал, отдать долг считалось делом чести. Тем не менее всеми нечестивыми путями они мне мстили, хотя и лебезили передо мной, надеясь в следующий раз отыграться.
А если б погнал кто из них на меня, я мог больше и не сесть с ним за карточный стол. Человек всегда надеется отыграться. Все-гда! Вот и приходится ему лебезить. Бывает, что и перед подростком. Жалел ли я их? Никогда! Таковы были правила двора, в котором я рос. А правила игры приходится соблюдать.
Негатив
У меня уже имелся жизненный опыт. Как я сейчас оцениваю – негативный. Я знал низкие стороны людей, их подлые стороны, знал, как наехать на человека, как обмануть.
С девяти-десяти лет я сознательно играл в школе роль интеллигентного мальчика – октябрёнка, пионера, комсомольца. При этом мог не появляться на уроках месяцами: у меня были прекрасные отношения с директрисой, я даже курил вместе с ней в пионерской комнате, стряхивая пепел в барабан, мне это дозволялось. Одноклассников я не понимал: они были детьми, а я – взрослым.
Катраны
В то время у нас во дворе составилось несколько катранов. Катран – это сборище игроков, или по-другому – тусовка картёжников. В каждом катране – постоянные игроки и свой лидер, который практически всегда выигрывает. Другие стремятся обыграть его.
Когда я выигрывал, артисты тихо, почти беззвучно ругались. Ненавидели меня, завидовали и пытались отыграться, бывало, уходили в другие катраны.
Картёжная игра настолько затягивала, что артисты играли даже на концертах, между выступлениями, ну и, конечно, на гастролях, особенно в поездах.
Я учился в школе, но легко пропускал занятия: школьная программа давалась без особого труда. И вот однажды осенью поехали мы на целый месяц гастролировать по городам Башкирии, и последним в нашем графике был Стерлитамак.
Собачий город
Город оказался сумрачным и серым. Моросило, и асфальт не спасал от осенней слякоти. Поразило, что людей на улицах было немного, зато бродячим собакам была самая воля. Много их, с усталыми глазами, шаталось в одном отдельно взятом провинциальном городе. Я ещё подумал: «Вот и нас, как бродячих собак, жизнь бросает с места на место. Только они, в отличие от нас, свободны. Абсолютно. Артисты же тащат с собой огромные чемоданы, и кажется, что количество барахла в поклаже после каждого города увеличивается.
Борис Хмельницкий
Мы остановились в гостинице «Ашкадар» – в самой лучшей из самых задрипанных гостиниц города. Когда мы входили в неё, в фойе нас встретил ещё один артист – Борис Хмельницкий. Он, в роли бандита, с пистолетом в руке, смотрел на меня с огромной афиши на стене. На голове – шляпа, из-под полей её входящего пронзает честный суровый взгляд прожжённого авантюриста. Хмельницкий был тогда кумиром советских пацанов, им восхищались и старались ему подражать.
Номера были на двоих, мы с отцом заселились, а рядом с нами Шапс и наш капельмейстер Тагир Сергеевич. Ему было за 40, а если точнее – 44, любил он гульнуть и был первостепенным алкашом. Вот заглядывает к нам капельмейстер и говорит:
– Айда в кафе.
Сыщик и два мента
Мы не прочь, конечно, подкрепиться. Вчетвером спускаемся в кафе и опять проходим мимо афиши с Хмельницким.
– О! Чувак крутой, с пистолетом! – восхищаюсь я громко, обращаясь к отцу.
А тут сзади голос раздаётся, с заметным южным акцентом:
– Какой он крутой?! Мы таких крутых ломали знаешь как!»
Оборачиваюсь – за нами стоит азер, важный такой, в чёрном кожаном плаще. Холодный прожектор чужого взгляда выцепил меня – как зайца в ночном поле, – и никуда не деться из его ловушки.
Я опустил глаза. Бесцеремонность, с какой чужак влез в наш разговор, покоробила. «Наверное, мент, – мелькнула в голове мысль, - раз бандитов ломал". Я отвернулся, ничего не ответив.
Мы сели за столик. Отец с друзьями заказали вина, а я заскучал. И тут в кафе вошёл ещё один азер в таком же чёрном кожаном плаще, и я стал наблюдать за чужаками, решив поиграть в сыщика.
Они поприветствовали друг друга и разговорились. «Как мы их обработали, братка!» – донеслось до меня. Я тогда внимательно их рассмотрел. Одеты по тем временам довольно круто, таких шмоток в Союзе достать было не просто. Уж в чём в чём, а в одежде мы разбирались. Тогда абсолютно все артисты занимались фарцовкой, покупали на гастролях дефицит – любой, что встречалось, – и везли в чемоданах домой, чтобы перепродать.
Плащи азеры сняли и теперь сидели в свитерах со стоячими воротниками, у одного – джинсы «Вранглер», а у другого – незнакомой мне фирмы. Ботинки высокие, на замке. У обоих – цепи золотые. Оба усатые. Один круглолицый, а другой – с широкими ноздрями, как у Муслима Магомаева. Глаза чёрныё – бусины такие.
Из их беседы я понял, что они приехали договариваться о чём-то с содовым заводом, сделали дело и теперь прожигают время, потому что уезжать только утром.
Азеры не пили и, в отличие от нашей слегка косеющей компании, сидели абсолютно трезвыми. И это усилило мои подозрения: они были ментами, хотя и старательно косили – то ли под солидных, то ли под блатных. «Наверное, таково их прикрытие», – подумал я.
Двор, где я рос. Экспозиция
В свои тринадцать лет я неплохо разбирался в вопросах блатного мира. Просто во дворе, где я рос, было много сидевших: половина одноклассников моего отца успели пройти через тюрьмы.
Я тусовался на хате дяди Ромика, местного авторитета. Летом во дворе играли в карты, и мужики в жару сверкали блатными наколками. У нас вообще двор был очень интересным: полный демократизм и немыслимая социальная мешанина.
Дядя Булат, например, из седьмой квартиры отсидел десять лет за изнасилование и убийство. Тогда это был большой срок. Женился он на учительнице, а его сын Артур был моим лучшим другом.
Ещё был друг Алик. У него мама – врач, остальные родственники работали преподавателями авиационного, а двое дядьёв были военными. Наверху, на третьем этаже, жил Дорофеев – зампредседателя правительства. Его сын тоже с нами играл. Вообще-то, этот дом был энкавэдэшным, там жили одни энкавэдэшники… А в домах рядом – учителя, артисты и зэки.
А чуть ниже дорофеевского дома, в седьмом корпусе, жила ветеран войны Мария Павловна, она тоже была энкавэдэшником, дослужилась до подполковника, а сын её, дядя Олег, сидел в общей сложности шестнадцать лет.
Шулыгин и мой талисман. Продолжение экспозиции
Мужики: дядя Олег, дядя Булат, да ещё и Шулыгин – ходили в наколках. Шулыгина знали как шулера и наркомана. Он был мастером на все руки и мог подделать всё, что угодно. У него я перенимал опыт изготовления фальшивых денег и документов.
По специальности Шулыгин был ювелиром, и я любил смотреть, как он работал над заказом. Помню его композицию из тонкой серебряной фольги: листья, хижины, горы…
Но зарабатывал Шулыгин в основном на печатях – в лёгкую вырезал их из резиновых шайб и щедро делился со мной, мальчишкой, нехитрыми технологиями, поощряя мой интерес. Помню, был срочный заказ, и он немедленно вырезал печать скальпелем из картошки. Это казалось немыслимым.
Увы, он состоял на учёте как наркоман. Врачи назначали ему инъекции. Он приходил в аптеку с рецептом, и ему отпускали наркотики, иначе умрёт. Когда ему совсем плохо было, принимал этаминал-натрий – таблетки такие от кашля. «Съешь три – и тебя сразу прёт…» – говорил Шулыгин.
А однажды он выточил для меня небольшой парусник из толстого оргстекла – мальчишки во дворе обзавидовались. Я носил его всегда с собой – в кармане – и в трудную минуту сжимал в ладони: парусник был волшебным и придавал уверенность в собственных силах. Он стал для меня талисманом.
Вот в какой среде я вращался и другой не знал. При таком специфическом воспитании рано взрослеешь. Психология соответствующая перенимается, начинаешь думать по-другому. И уже не считаешь зазорным – заманить кого-нибудь поиграть в карты и развести, поскольку этим только авторитет свой поднимешь.
Завязка
Наша компания старательно уплетала макароны с котлетами, когда над нами раздался вежливый голос:
– Ребята, у вас, мы видим, тоже вечер свободен. Распишем пульку? Хоть как-то убьём время…
Мы дружно подняли головы: к нашему столу подошёл второй азер. Он улыбнулся загадочной, манящей улыбкой, и мне показалось, что подмигнул, – хитро так подмигнул, с плохо скрываемой иронией.
Тагир Сергеевич взглянул напряжённо на Шапса, словно дал команду вести переговоры.
– Почему не поиграть? – медленно, нараспев, словно какую арию, протянул Шапс.
Шапсу, отцовскому товарищу, в ту пору было 29 лет, и он мне казался старым. Худой как не знай чё – как вешалка – в очках и сутулый – выглядел довольно нелепо. На афишах он значился как Владимир Штеренбах, а Шапс было его прозвищем в артистической среде, поскольку он обладал оригинальным ярким отчеством – Шапсович.
– Гастроли наши в Стерлитамаке закончились, можно и развлечься.
– А вы что, артисты? – поинтересовался первый.
– Разве по нам не видно? Да и вы, ребята, похоже, тоже из артистов.
– Да, – сказал первый, мы в кино снимаемся.
– В Стерлитамаке? – не смог не съязвить Тагир Сергеевич.
– Нет, мы здесь проездом из Баку. Давайте знакомиться. Я Гарик, а это Счастливчик Бахтияр.
Окончание в следующем посте.
Ещё из приключений Энрике Башири-Хоффмана: