По моим не очень точным подсчётам, с тех пор, как меня из под поезда привезли сюда, до постановки диагноза "сепсис", прошло недели три или чуть больше. Это не очень маленький срок, и должна была быть хоть какая то динамика, и она была, но отрицательная. Все те результаты, которых достигли врачи областной больницы, были удачно похерены, я тихо лежала в почти бессознательном состоянии и ждала комы. А что мне было делать? Болезнь каждый день на бодрствование мне оставляла все меньше и меньше времени.
Врачи НИИТО , поставив мне диагноз, нашли в себе мужество назвать причину болезни" не заменён вовремя подключичный катетер, который вместо 5 дней простоял 18, и вызвал изначально воспаление стенок сосудов, а потом, как следствие , заражение крови", и признали свою вину, или как сейчас говорят, врачебную ошибку, но от этого ничего не изменилось. Теперь все знали, чем я больна, но никто не знал, как меня лечить. В меня что то лили, ставили какие то уколы, пытались кормить, но это ничего не меняло, я медленно умирала.
Железная дорога, в этой тягомотной ситуации, при отрицательной динамике течения болезни, стояла в позе ожидания, да и ждать осталось совсем немного, и все это понимали. Тем более изначально администрация жд нашла себе отмазку, присвоив мне статус "нетранспортабельна", это было очень удобно и ни у кого не вызывало вопросов. Я была единственной, кто верил в лучшее. И назло прогнозам врачей, и назло своему состоянию, я не хотела верить в то, что я умираю. Ведь мне мама пообещала, что я не умру, а она выполняла свои обещания.
Моя мамуля работала в управлении ВСЖД, и в те времена, оно занимало монументальное четырехэтажное здание на улице Карла Маркса и в этом здании все друг друга знали, в лицо по крайней мере, и начальник дороги не был таким недосягаемым, как сейчас. К нему не надо было записываться на приём в четверг, и ждать в нудной очереди, можно было подойти к секретарше и просто спросить, в какое время лучше всего подойти по личному вопросу, вот и все. В общем, все большое железнодорожное начальство было в зоне доступа.
Я не знаю, почему мама не пошла к начальнику дороги, кто то ей присоветовал, или просто побоялась, она выбрала другой путь, она пошла к главному инженеру ВСЖД, Льву Финкельштейну, она знала его лучше, они вместе после войны пришли работать в управление, наверное, исходя из этого, она приняла такое решение. А ещё тогда вокруг мамы было много тех, кто её тогда сильно поддерживал, поэтому вместе с ней пошёл начальник локомотивной службы, в которой она работала. Он решил, что он лучше донесет информацию.
Я не знаю, как они уговаривали главного инженера, что говорили, что делали. Хотя чисто по человечески надо было сказать несколько слов:" Переведите девочку в жд больницу, или она завтра умрёт, а эта девочка моя дочь, единственная.". Но он же главный инженер, второй человек после начальника дороги, он должен был быть в курсе этой ситуации, да и фамилии у нас с мамой одинаковые, он был в курсе, чья дочь ждёт смерти, это было коллегиальное решение администрации ВСЖД.
В общем, визит был результативным, статус "нетранспортабельна" был с меня снят, и завтра утром меня пообещали забрать в травматологию жд больницы. Мама прибежала ко мне после работы и восторженно сообщила мне об этом, и о том, что меня обязательно вылечат. Железная дорога смилостивилась и разрешила мне жить.