Сколько их было? Всех и не упомнишь. Издали, в библиотеке, полки с книгами казались необъятными. Уходили ввысь и вширь. Матерчатые корешки. Бумажные обложки с иллюстрациями. На каждой – ребята. Серийное оформление – редкое исключение. Строгий светло-коричневый цвет «Библиотеки пионера», позднее грязно-серое издание просто не рассматривалось, не брались во внимание. Или вот – красные книжки с белыми волнами. Тогда казалось, откроешь книгу и поплывешь с героями вдаль, к приключениям и экзотическим странам. Теперь это волны твоей памяти.
А помнишь? Помню.
В безбрежном океане замечательных книг самый яркий архипелаг - Владислав Крапивин. Кто хоть раз прочел, кто был мальчишкой или девчонкой с озорными косичками – не забудет. С ним пролетели детские годы в зеленых городских дворах. Соседские ребята с такими же разбитыми коленками, друзья, приятели и одноклассники, словно шагнули со страниц Крапивина. Лето детства прошло с ним неразлучно. «Голубятня на желтой поляне», из-за которой рвали друг у друга из рук с братом «Уральский следопыт». Бормотунчики, Нашествие, детский мяч, синий, с тремя полосками, летящий сквозь времена и пространства, и скромная печальная надпись на могиле «Игнатик Яр».
Книга в подарок – самое дорогое. Наискось, красной тушью, чуть ли не вензелями мама-мастерица выводит тебе поздравление с днем рождения. Сказка, чудо. Откуда взялся только? В магазине не купить ни за какие деньги. Крапивина в библиотеке дают только самым запойным и доверенным читателям. «Летящие сказки», «Мальчик со шпагой», «Трое с площади Карронад» - на полках не залеживаются. Истертые до дыр, переходят они сразу же с рук на руки, не доходя до общего доступа. Как я удачно забежал сегодня! Принесли еще нечитанного Крапивина, и я урвал, выхватил у других ребят перед самым носом!
Но то библиотечное, а здесь свое. Новое, свежее. Школьная жизнь пополам со сказкой. Запах моря и старинные книги, сохранившие его для мальчишек. «Журавленок и молнии». А были еще «Оруженосец Кашка», «Сказки Севки Глущенко». О жизни и о тебе, без всякой фантастики. «Сказки Севки Глущенко» такие несказочные, правдивые. Хочется продолжения. Хочется еще чего-нибудь такого.
Козлов и Крапивин – оба на «К», стоят рядом, и ребята, выбирая, что почитать поинтереснее, смешивают их, ставят не по алфавиту. Вот и я тогда на радостях, схватил, не читая дальше первой буквы. Отбежал от библиотекарского стола и только здесь разобрал. Вильям Козлов – «Витька с Чапаевской улицы». Козлов совершенно другой, это понимаешь, едва начинаешь читать. Меньше романтики, серьезнее что ли. Но, в конечном счете, и Севка Глущенко, и Витька, и Юрка-Гусь из другой козловской книжки живут где-то рядом, с тобой по соседству. Когда читаешь Козлова, уши горят – правдиво, узнаешь себя.
Но это все повествование о знакомом. Есть и другая жизнь, которой не знаешь. То, чего в твоей жизни не было, но, может быть, не дай Бог, предстоит. Николай Дубов. «Горе одному». Сиротская доля. За годы взросления много выветрилось, но чувство хрупкости жизни запало в душу навсегда. За веселыми и забавными похождениями школьников Юрия Сотника, нравоучительными рассказами Юрия Яковлева – темная сторона детства, чувство беззащитности, ничтожности перед громадой и буйством бытия, человеческим хаосом и подлостью. Кто подаст дружескую руку, кто поможет найти верный путь, широкую дорогу? У Дубова в другой повести, в «Беглеце», еще печальнее: живут на свете прекрасные интересные люди, а у тебя… Но получается в этой трагичной и возвышенной повести не мелодрама, а боль и грусть, первая весточка из взрослых времен: жизнь тяжела и сложна, готовься к трудностям, сделай свой первый непростой выбор. Готовься быть взрослым. Детство кончается. Никто не ангел. Даже те, кто кажутся добрыми и светлыми. Но это не значит, что нельзя стать человеком в этом не самом совершенном из возможных миров.
То же чувство в печальной книжке Альберта Лиханова «Лабиринт», где первоначальная простота человеческих характеров открывается вдруг во всей своей сложности. Страх и липкая паутина мещанства, мешающая жить хорошим людям. Ложь и подлость, соучастником которой становишься вместе с героем книги из самых лучших побуждений. «Товарищи, партийный комитет, прошу вас вернуть моего папу…» Привычный ясный и простой мир детства рушится на глазах, герои вновь оказываются неидеальны. «Лучше бы этих взрослых не было». Личный выбор героя переплетается с взрослением личности, с пониманием того, как непросты человеческие отношения. Лучшая детская литература печальна, но это не от страха перед бытием, а от первого и самого острого сознания его несовершенства, собственной немощи, осознания бездны в себе, и понимания того, что взрослая жизнь, как и вообще любая жизнь в основе своей трагична.
«Тринадцатый год жизни», была такая известная повесть у Сергея Иванова, что он принесет? Почему именно в этот год рушится привычная беззаботная жизнь, и окружающее перестает быть обещающим только радость и веселье. Что происходит с тобой, с мамой и папой? Как, будучи не готовым к переменам, объяснить младшему брату, что случилось с семьей? Невозможно, непредставимо. Потому что объяснить, почему два хороших человека расходятся, равноценно объяснению загадки самой жизни. А за всем этим еще и другое, понятное только теперь с высоты взрослого: героине хочется быть единственной - и в желании этом сквозь детский эгоизм пробивается женское начало. Странное время, страшное время – этот тринадцатый год.
Но непростота жизни необязательно должна раскрываться в боли и потрясениях. В обычных, в общем-то, похождениях и школьных приключениях двух приятелей- школьников из рассказов, вошедших в книгу Николая Федорова «На Аптекарском острове», тоже ощущается легкая грусть уходящего детства. Эту книжку мы читали всей семьей. Руки не доходили, а тут сели кружком и одолели за вечер. Купили ее в местном книжном киоске за смешные деньги – 65 копеек. С цветными картинками, для ребят. Но мало ли таких? А здесь проблема – что подарить другу на день рождения? Не идти же с пустыми руками? Стали читать. Интересно. Забавно, но без пустого хохмачества и дешевой пошлости вроде «Ералаша». Понравилось. И именно потому, что понравилось – отнес и подарил. Дело обычное – другу лучшее.
Вообще, книг лежало много детских, либо нечитанных, либо тех до которых доходили руки в последнюю очередь. Какие-то читал выборочно, отвлекаясь на яркое и захватывающее: Александр Беляев, забытый уже совсем «Джура» Георгия Тушкана, «Колесо Фортуны» того же Николая Дубова. Само собой классику: Вальтер Скотт, Фенимор Купер, Дюма, Майн Рид. А сейчас думаешь: не прошел ли в этом приключенческом угаре мимо чего-то важного, без чего твоя душа оказалась неполной. В памяти две таких книги, мимо которых пронесся бездумно в детстве, полистал, прочитал что-то, а не понял, не разобрался. Странный Радий Погодин. «Лазоревый петух моего детства». Что это был за петух? Неприметный Борис Алмазов «Белый шиповник», синий фон обложки и скромный белый цветок под заглавием книги, из которой прочитал только одну повесть. А остальное нет – важные мальчишечьи дела замотали. Необычное и привычное, блеск формы и стандартное начало – два полюса советской прозы для подростков.
Из книги Алмазова повесть «Самый красивый конь» все равно запомнилась. Был ведь еще фильм такой. Но фильм – совсем не то, потому что в нем пропала та легкость и звонкость языка, то его обаяние простой речи, которым отличалась книга. Легко, правдиво рассказано о ребятах, будто автор и в самом деле в твоей школе все подглянул (так и есть, Алмазов хорошо знал школьную жизнь) и передал без всякой потери.
Но дело не только в этом. Повесть эта о настоящем деле, призвании, которое из любого нескладехи, даже такого, как ученик пятого «Б» Пономарев по прозвищу «Панама», сделает самого настоящего человека. Почти такого как Маресьев.
Кони – красота естественности. Я сам не очень люблю их, ибо городской житель и многое для меня из природы сокрыто, но повесть до того заразительно написана, что ломает всякое предубеждение. Нет, думаешь, закрыв ее, кони – это красиво. А еще красив маленький человек, которого найденное дело преображает и заставляет чувствовать и спешить. Через это дело он и на других глядеть начинает в верном свете, да и вообще понимает, что она есть, жизнь, и что в ней, действительно, ценно. Важная мысль и так просто подана.
А вот с Радием Погодиным у меня в детстве совсем не заладилось. Озорник он и выдумщик необыкновенный. То Земля у него в форме репы, а то летает по царству-государству нашему Советскому Змий, крылатый, трехголовый, огнедышащий, и делает людям доброе, как может и как понимает.
Только взрослым понял я своеобразие его причудливости. Радий. Это зря отпугивало. Казалось, излучает что-то, а что и не разберешь. Клоуны какие-то, «Трень-брень» (это повесть так называется). А между тем, «Трень-брень» – легкий абсурд жизни, милое чудачество спокойного общества, для которого Война прошла, а Перестройка еще не наступила. «Не забывай. Детство сильнее любви». Тогда это казалось причудой, оригинальничаньем. Нынче живешь, скоро к земле начнешь клониться, и думаешь порой: «А вдруг, и правда так?» «Лазоревый петух моего детства» - это поэзия, а поэзия для подростка - это всегда что-то непонятное. В том и разница. В старой и ныне почти забытой короткометражке «Это именно я», когда герой в финале идет в сумерках по Царскому селу с девочкой и начинает читать из «Евгения Онегина»:
В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал;
В те дни, как я поэме редкой
Не предпочёл бы мячик меткий,
Считал схоластику за вздор
И прыгал в сад через забор;
Когда в забвеньи перед классом
Порой терял я взор и слух
И говорить старался басом
И стриг над губой первый пух;
В те дни в таинственных долинах
Близ вод, текущих в тишине,
Весной, при кликах лебединых,
Являться Муза стала мне.
ты по этой самой поэзии и понимаешь, детство и отрочество кончились, впереди юность.
Безвестные, забытые, без названия и без автора, далекие, живущие своей жизнью в наше зимнее время, страницы читанных тогда книг лишь на секунду чем-то неопределенным вспыхивают в моей памяти. А я, проведший лето своей жизни с этими верными и преданными друзьями, теперь сижу, наподобие девочки Саши из повести Сергея Иванова, перед раскрытой тетрадью и перо ползет по бумаге: «Детство я провел хорошо…».
Сергей Морозов