Предыдущая глава.
Движется по тракту возок, лошадкой запряжённый. Поскрипывает дышло, да телега – колесом несмазанным. Топчет копытом тягловый землю уже по-зимнему – твёрдую. От натуги пар из ноздрей его тёплых да бархатных вырывается.
Земля во поле отдыхает, нутро своё неприглядное и мягкое вывернув. Убрано поле – теперь уж до весны. Запорошит снег землю-матушку, и будет спать она такая до прилёта птиц, что её для пахоты разбудят.
Рука Глузда поводья сжимает пальцами сильными. В возке, сиротливо прикорнувши, мальчонка-Радомир будто дремлет. Закутавшись в кожух, да шапку чуть ли не на нос натянул. И слышно только скрип колеса несмазанного в уключинах.
Хоть сам смазывай колесо то, да железо новое куй, раз кузнеца на хуторе не сыскать. Будто и есть он, Михай, а всё нет его.
Дёрнул поводья да цыкнул сквозь зубы Глузд, подгоняя Сивку, да оземь сплюнул.
Разговором с Михаем был он не доволен. Плохой разговор вышел.
Глузд быстрый взгляд на задок возка бросил – пошевелился Радомир будто. Молчит мальчонка, внучек мой тайный. И совесть нутро клещами рвёт от таинства этого.
«Эх, заварили кашу с тобой мы, Зарина моя, душа моя мятежная! Да расхлёбывать её теперь некому. – улыбнулся Глузд, да досада губы его искривила. – «Посолили круто, да горечью приправили. И вожжи брошенные перехватить нынче некому. И тот, кто хотя б мерином мог бы стать, сам возком груженным оказался».
Не хороший разговор с Михаем вышел. Не хороший.
Выходит так, что мальчонка ему и не нужен вовсе. О бабе, простят меня боги, всё думает. Для бабы жить старался, а коль бабы той не стало – так и жить больше не для кого. А мальчонка – сирота при отце-то живом.
"Доча, доча моя несостоявшаяся. Лучшей доли ты заслуживала".
Да и я - возомнил себя во лбу семь пядей, а обманулся человеком обыкновенным.
Да и кто я таков – не в праве сам его осуждать, ежели сам не шибко дальше от Михая-то отошёл.
Хмыкнул с досады Глузд. Кашлянул в предплечье.
Закопался Михай в кручине своей, будто жук в куче навозной. Кузня стоит с горном давно потухшим да хладным. Да ежели бы молотом по наковальне своей махнуть попытался, может и кручина та ушла б со временем. Жизнь людская – скоротечна, но коль в возок добровольно впрягся, так и тащить надобно весь груз в целости, по канавам его не разбрасывая, мол, легче тащить будет.
В одном ты права, душа-ведьма моя, ошибки, что на счёт нам судьбой записаны, не вправе вытравливать мы белилами. И со временем может выйти, что и не ошибки они вовсе, а преграды на скаку коня горячего. И пусть не возьмёт конь преграду на галопе, то на скаку чумном, аль шагом – всё преодолеет.
А внучка я к делу пристрою. Простят меня боги, деда такого. Только была бы его на то охота. У каждого свой путь и дорога своя. Не простая кровинушка человеческая, знаю, Зарина. Знаю.
Не дурак я – понял. Но неужто дитё не простое с людом ужиться не в состоянии? Ведь что простой человек, что колдун – сродством души друг к другу близкий. И душа с сердцем - оно у всех есть.
Три седмицы назад была ярмарка в Озёрном. Люд тамошний торговал-трепался. Сплетни-новости друг другу поведывал в пол-голоса.
О неспокойной жизни во Граде Княжьем. О роде княжеском... то ли всеми богами проклятом, то ли силою отчаяния людского, обманутого. Кто-де предрекал войну в скорости, а с кем – сказать не смог.
Но одно услышанное сердце Глузду рвануло.
О Зарине-ведьме с Больший Горок. Мол, крадёт та ведьма красоту девичью, да с годами не стареет, а напротив – румяней и стройнее становится. Как девица во цвете лет. А девки соседские от чар ейных с годами дурнеют. Да и чем та ведьма живёт – никто не знает.
Колдунов, мол, гнать в шею надобно. На кострах их жечь во множестве. Ибо поганят колдуны те общество людское.
Сплюнул Глузд – поморщился, вспоминая. На скамейке заёрзал с досады. И от слов тех услышанных, коли мог бы с досады в бороду себе плюнуть – оплевал бы всю, локти кусая. Да нет бороды, и плевать некуда. И казалось бы – нету рва меж градом тем людом в величии своём возведённым и землёй с хуторами, лесом да сёлами – все мы люди о руках и ногах. Так зачем же рыть ров этот, люди?
***
Скрипит колесо несмазанное. Похрапывает Сивка, ушами прядёт.
Трясёт телегу – раскачивает на колдобинах. Морозец лёгкий кончик носа тронул, по губам прошёлся – сковал холодом. Губы цепко горечью сжал.
Спина Глузда, дедушки, беспокойная. Задом на передке ёрзает, сплёвывает. Хмуро зыркая из-за плеча – кручинится.
Думы тяжкие свои староста думает.
Слушает их Радомир, думы эти, закрыв глаза.
Горько мальчонке становится – тяжесть груза человека в летах на его плечи ещё не созревшие ложится. Гонять бы с уличанскими в салочки, аль на Бежке шалить по лету...
Жизнь, что каждый годами проживает, постепенно опыт накапливая, - одним махом к земле любого прижать может.
И не вина мальчишки в том, что одной крови они оба, да так легче мысли слышатся.
Сам виноват, что подслушал украдкой, будто вор ночной в нужде. И винить в том разве что только себя можно.
Молчит Радомир, будто забывшись дремотно.
Молчит и дедушка Глузд, на передке тягловым правя.
И молчание его годами невысказанное – картинами пред глазами мальчишки проплывает.
О людях, что между собою свары учиняя, забывают о земле, что их кормит загодя. Больше бы ведали, если бы не к страхам своим и додумкам, а к земле прислушивались.
Прав Дедушка Осень.
Лес мудр.
И не волнуют его ни свары людские, ни злоба и зависть человеческая. Лес ко всем одинаковый – и к зверю лесному, и к птице, и к тому человеку, что не слушает, что лес ему рассказывает.
Но говорить лес годами продолжает. Веками - в надежде быть хоть когда-то услышанным. И время лес не волнует. От веточке к веточке сказания те тянутся. От куста – к ельнику, от цветка полевого – к травинке. И умирая от старости, передаёт лес мудрость свою земле, веками накопленную. А из земли - сызнова та мудрость с зеленью младой произростает.
Слушал Радомир и о Зарине-бабушке, что птицею мятежной меж людей и землёй мечется. А всё в клетке будто живёт. Своё, загодя растаптывая, пытается вожжи ускользающие покрепче ухватить.
Но нельзя охватить всё.
Рук столько не хватит.
Ни в силах это человеческих.
Слушал о маме, о Всезаре, с горечью... недосказанное. Хорошим она была человеком. И когда о маме он думал – всегда будто солнышком нутро его согревало. И никакое другое солнце заменить свет этот не могло. И без света этого утраченного, будто сам в омуте тонет. Помощь выпрашивая, в лучах других солнц согреваясь.
Борясь со спазмом в горле, слеза по щеке покатилась.
Радомир не вытирал. Пусть катится себе – замерзает, с ветром прохладным высыхает.
Нет, бабушка… не так быть должно.
Прости, дедушка Осень.
И ты, Лето-серый брат меня прости.
Это моя воля и мой выбор. Чтобы получать – давать нужно. И только этим душа людская согревается, получая тепло ответное десятикратно. И не в надежде на отдачу смысл жизни людской. А в том счастье, когда одариваешь тем, что человек в нужде сам не имеет.
Одаривать тех, кто сам, будто солнце сияет, согревая и лес мудрый, и землю-матушку и всё людство. И посеянные зёрна в них, как в почве благодатной, прорастают, общим теплом согретые.
«Мама, я сделал это для тебя. Маленькое колдовство становится большим, как солнце, счастьем.»
И я не жалею.
И всё же есть тот ров между волшебными и людом обычным. И с годами он ширится.
Человек природу и сущность свою через подобных себе познаёт. И на том зацикливается, как собак на цепу дворовый.
А волшебные, хоть и в облике человеческом – через землю знанием души богатеют.
И нет меж этим ни мостка, ни бревна через бурный поток переброшенного.
Вот только хутор Зареченский только в мире этом и остался островом средь болота туманного, трясинного.
Вздыхает мальчишка украдкой, да носом шмыгает Глядит рассеянно, как тракт из-под копыт, из-под колёс стелется.
***
Поскрипывало колесо несмазанное. Похрапывает Сивка – упирается. Звук копыт о землю морозно-твёрдую. Окрик Глузда-старосты – паром изо рта.
За изгибом тракта – озера красотой своей манящие.
Молчат оба: и дед, и внук. Скажешь - продашь. Да как бы не задёшево. Порой и слов нет таких, чтоб нутро в целости вывернуть до дна, ни крупинки смысла не растеряв.
_____
Продолжение.