Печурка. Пламень. Треск поленьев.
И скука ночи над трубой.
В уюте сумрачном согбенный,
Мой дед склонился надо мной.
Знакомый шорох. Бормотанье.
Смирила горечь доброта.
Но до сих пор больною правдой
Беззвучный слог кривит уста.
Обида-память вновь рисует
Времён неправедных холсты,
И веру в светлое шельмует,
«Вождя» низвергнув с высоты.
Колхоз их крепким был да ладным.
Бухгалтер — свой земляк и брат.
Но вот в подпитии изрядном
«Большой падёж» оформил брат.
В крикливом рвеньи председатель
(Начальник следствия спешил!):
— Скажи — вредитель?
— Э-э.
— Предатель?
— Э-э.
— Вот здесь бумагу подпиши.
…Подводой угнан в тот же вечер,
Каких же долгих восемь лет,
Совсем не зная русской речи,
В «местах иных» провёл мой дед.
Откуда ж знать потомку тундры
Об изощрённой лжи людей?
В те дни умели планов трудность
Покрыть потерей оленей.
Года, года. Давно остыли
Колхозной были свет и грязь,
Но время лозунговой пыли
Пустым огнём всё метит нас.
Тот брат-бухгалтер — в ветеранах
Коммунистических идей,
А дед мой с вечной в сердце раной
И не читал его статей.
Он обречён на жизнь в молчаньи.
Душа искромсана. Не встать.
Но не с руки, видать, сельчанам
Его больную правду знать.
Народ бухгалтерской льстит вере,
Льстит словоблудию его.
Людская совесть спит под дверью
У правды деда моего.
Печурка. Пламень. Треск поленьев.
И скука ночи над трубой…
Корякский коммунист. — 1989. — 30 декабря. — № 155–156.