Поспать удалось всего лишь часа два. Холод и боль атаковали организм Лозовского со всех сторон, к тому же, учёный вздрагивал от каждого шороха, открывал глаза и прислушивался по нескольку минут, в готовности бежать, не смотря ни на что. Огонь Лозовский не разжигал, понимая, что пламя костра сведёт его шансы остаться незамеченным к нулю. Тёплой одежды у него не было, а всё имущество осталось в лагере, именно там, где он и сел в этот злополучный вертолёт.
В целом, Лозовский был доволен своим непродолжительным сном. Ему хотелось уйти от этого места как можно дальше, и сделать это как можно быстрее. В тайге всё ещё стояла темнота, и хотя по ощущениям Лозовского было уже утро, солнце, всё же, пока даже не осветило хотя бы тонкую полоску на горизонте. Тайга всё ещё спала. Ещё не пели птицы, не успевшие покинуть эти места и улететь на зимовку, не слышался ниоткуда крик какого-нибудь зверя, лишь изредка порывами дул ветер, шумно трясший листву, и скидывающий её, пожелтевшую, наземь. Зато уже успели проснуться комары и мошка, которые, кажется, просыпаются здесь всегда, как только появляется тот, чьей кровью можно полакомиться. Эти назойливые кровососы лезли в лицо, кусали за пальцы рук, лезли в уши, заползали под одежду, которая после недавних событий превратилась в лохмотья, бесформенно свисающие с худощавого и как будто чересчур домашнего для этих мест тела Лозовского. Лозовский отбивался от мошки, тряс руками во все стороны, шлёпал по телу то тут, то там, иногда, забываясь в гневе, почти кричал, когда очередная букашка заползала в его ухо, или, что ещё хуже, влипала там в серу и паскудно и нудно пищала, в надежде, что это как-то поможет ей выбраться.
Атакуемый полчищами насекомых, Лозовский сам не замечал того, как ускоряет шаг. После сна боли немного отступили, ссадины успели затянуться коркой свернувшейся крови, так что идти было гораздо легче. Но держать такой высокий темп ходьбы в тайге, с каким двигался Лозовский, гонимый мошкой, было бы трудно даже полностью здоровому и физически подготовленному человеку, не то что израненному, сухому и хилому учёному. Лозовский спотыкался, то и дело падал, лежал уткнувшись лицом в землю и пряча его руками, переводил дыхание. От таких падений чёрно-зелёный вязанный свитер с зигзагообразными узорами на груди, в котором Лозовский прошёл ни одну экспедицию, насквозь промок, окончательно потерял форму и теперь свисал с тела учёного почти до колен, напоминая скорее битую в боях кольчугу древнего воина. Лозовскому и без того было очень холодно, а мокрая одежда только лишний раз подсказывала ему, что нужно разжечь костёр, просушиться и согреться.
Но Лозовский был твёрд. Он не собирался разжигать огонь пока не наступит рассвет. Сейчас, когда ему удалось отойти от недавно так близко шедшей за ним смерти хотя бы на несколько шагов, ему меньше всего хотелось сокращать это расстояние. Меньше всего ему хотелось снова почувствовать на своей шее её ледяные, бледные и костлявые пальцы. Лозовский хоть и был университетским червём, но бороться за жизнь он умел. Прямо сказать, в его судьбе не всегда было всё сахарно. Он прошёл детский дом. Нередко сбегал оттуда, прятался по подвалам, соседствуя с бомжами, наркоманами и другими беспризорниками своего возраста. Это закалило его характер донельзя. Его жизненный опыт и уроки, пройденные им в детстве и юности всегда были с ним. Во взрослой жизни, они в основном спали, но неизменно пробуждались, когда того требовали обстоятельства.
Кстати говоря, кончить жизнь последней сволочью, валяясь на грязном матрасе в каком-нибудь подвале, нанюхавшись клея, Лозовскому не давала только необъяснимая тяга к знаниям. Это отличало его от большинства обитателей детского дома. За это его дразнили, били и всячески издевались. Лозовский невольно учился давать сдачи, драться, огрызаться и мстить. Когда становилось совсем невмоготу, он сбегал, днями скитаясь по маргинальным кварталам города. Он умел избегать милиции, воровать еду и прятать её от других, таких же голодных бродяг. Лозовский, а тогда ещё маленький Женя, из раза в раз думал, что больше никогда не вернётся в стены своего детдома, но каждый раз его приводила обратно неописуемая тяга к знаниям. Женя видел людей на дне, слышал их разговоры, и он не хотел повторить их судьбу. Все их потребности заканчивались на алкоголе и жратве, а если и мелькали какие-то мысли в их головах, то наружу они изливались лишь бесконечным нытьём и сожалением о сложившейся судьбе. Но всё это упиралось только в одно - желание вызвать жалость в глазах собеседника, в желание быть утешенным, а там, глядишь, и угощённым чем-нибудь съестным, выпивкой или денежкой.
В такой компании Жене сначала было комфортно, ведь он тоже хотел быть приголубленным, услышанным и утешенным, и, кстати говоря, он это получал. Но со временем у него появлялся страх. Страх навсегда остаться в грязи, рванье и нищете. Он стал искать свой путь, искать способ вырваться наверх, искать выхода из окружающего его ада. Но выхода никакого не было. Поэтому, Женя и возвращался в детдом, поэтому и тянулся к знаниям. Он пытался брать пример с Ломоносова, который по своей и божьей воле стал разумен и велик. Это он услышал на одном из уроков литературы.
Вот и сейчас у Лозовского просыпались инстинкты зверя. Завидев долгожданный рассвет, Лозовский достал из кармана брюк охотничьи спички, предусмотрительно спрятанные им в пакетик, надёргал с берёз коры, наломал сухих веток, почти уже отгнивших от стволов деревьев и покрытых пятнами бледно-зелёного мха, развёл небольшой огонь. Дымок костра мало-мальски отогнал назойливую мошку, так что теперь учёному ничто не мешало конструктивно и трезво подойти к вопросу своего спасения. Он навтыкал в землю вокруг костра палок, развесил на них сырую одежду, снял сапоги, сложил их у костра подошвой к огню, чтобы быстрее просохли. У него не было с собой ничего, кроме коробки охотничьих спичек, наручного компаса, мотка ниток с иголкой, карманного блокнота и ручки. Вещмешок он оставил в лагере, а планшет со всеми своими экспедиционными записями он скинул с вертолёта, положив перед этим туда прощальное письмо, в надежде, что его хоть кто-то прочтёт и хоть кто-то будет знать, что его вины во многих несчастьях этого похода мало.
Просушив одежду, Лозовский наспех заштопал в ней дырки, повытаскивал из кожи иголки шиповника, очистил от грязи ссадины, многие из которых уже успели загнить, растоптал как только мог кострище, тщательно пытаясь сокрыть следы своей стоянки, оделся и решил продолжать путь. Боль в груди всё ещё давала о себе знать, поэтому учёный нашел палку покрепче и решил идти с ней, это хоть как-то облегчало боль. К тому же, ею можно было бы в случае чего хоть как-то обороняться.
Так как земли, куда направлялась его группа, находились на севере, Лозовский, сверившись с компасом, решил идти немного западнее юга. По его подсчётам, примерно там должно находиться поселение, в котором ему последний раз довелось побывать. Мошка теперь мало беспокоила путника. С наступлением дня, она в большинстве своём попряталась, а Лозовский, в свою очередь, измазал открытые участки кожи толстым слоем грязи, которая высохнув, образовала корку, служащую бронёй перед натиском кровососов. Да и одежда, пропахнув дымом от костра, перебивала человеческий запах, давала путнику хоть какое-то, но преимущество в бойне с насекомыми за драгоценные капельки крови.
Зато теперь с новой силой накатывал сон, к которому постепенно прибавлялись голод и жажда. Лозовский пытался перебить голод, собирая по пути и употребляя знакомые виды ягод, но это не сильно помогало. Организм требовал чего-то более существенного. С водой тоже было сложно. Хоть учёный и мог найти какую-нибудь лужу или ручеёк, чтобы напиться, делать он этого бы не стал. Он сохранял холодный рассудок, он понимал, что даже если это и утолит его жажду на время, в последствии, он может себе навредить, допустив такую слабость. Неизвестно, сколько в этой воде может быть одноклеточных, паразитов и бактерий, которые способны убить человека за считанные дни. Тары для кипячения воды, оружия и навыков к охоте у Лозовского не было, поэтому пока что он принимал решение идти дальше, ведь движение - это жизнь. Лозовский знал, что погибнет наверняка, если перестанет идти, двигаться и сопротивляться, он усвоил ещё в детстве, что жизнь - это то, как ты сопротивляешься и больше ничто. А сопротивляться он умел.
Оптимизма прибавляли так же мысли о том, что Лозовскому всё же удалось убежать и скрыться от желающих напичкать его пулями солдат. Что ему, Лозовскому, удалось уйти от судьбы, которая готовила ему смертельный приговор в застенках Лубянки, если бы экспедиция всё-таки оказалась удачной. И по сравнению с этим, голод и жажда в диких условиях тайги, полной живности, были для Лозовского лишь временными трудностями, преодолеть которые всего-то нужно было найти способ. Найти способ извернуться, изловчиться и вырвать у природы то, что спасёт его человеческую жизнь.
Если понравилась глава - подписывайся на канал, чтобы не пропустить следующие. Ставь лайки и пиши комментарии - так ты поможешь мне найти мотивацию и цель писать дальше.