Посвящаю моему застенчивому другу прекрасному коломенскому поэту земли русской, автору великолепнейшей поэмы «Думы о Кюхельбекере» (её — я верю! — ещё будут изучать в школах, техникумах и институтах) Боцману Сергееву.
Эпиграф:
В белом венчике из роз,
Среди них — Иисус Христос!
(Александр Блок, поэма «Двенадцать»)
На улице — тридцать четыре.
Жара. Истекается пот.
По скверу неслышной походкой
Сирёнька красивый идёт.
Ходил в магазин продуктОвый.
Купил там он много чего:
Пельменей, буханку и луку,
Кусок колбасы, майонез
И также, конечно, бутылку,
Но нет, не пивка и не водк.
Бутылку ситра «Буратино»,
Что ёмкость в полутора литр.
Сейчас он в фонтане прекрасном,
Что бьётся могучестью струй,
Свою раскрасневшую морду
Умоет от едкого пот.
(А может, и весь сполоснётся,
Залезши, раздевшись, в него.
Ведь он же в трусах разноцветных.
Не голый как будто никак!)
Затем, освежившися телом,
Вылезши с фонтана в трусах,
Усядется он на скамейку,
Отвинтит ту пробку с бутылк
И рОтом к горлУ присосавшись,
Начнёт упиваться ситром.
И всю он её охирачит
В один неотрывный засос.
Испивши бутыль, оторвётся
От ейного горла. Вздохнёт —
И громк-оглушительным рыгом
Окрестность вокруг потрясёт.
От этого рыга во страхе
Попрячутся люди вокруг
В кусты, под скамьи, за деревья.
А кто-то и вскачь побежит,
В побеге теряя галоши,
Очки, портфелЯ, челюстЯ.
А наш благородный Сирёнька,
Закончив с рыганием для,
С смущённою скромной улыбкой
Поднимется с милой скамьи,
Неслышно, всё так же смиренно
До дома родного пойдёт,
Чтоб тама в кроватю улечься
И глазки, сомлевши, закрыть,
Чтоб сон ему сснился прекрасный,
Как будто в каком-то лугу
Гуляет с соседкой Прасковьей,
Сбирая в букет васильки,
А дальше, у самой у бровки,
У самой прекрасной реки
Пасутся, быть может, коровы
(иль это, быть может, быки?)
И рыбу в реке изловляют
Какие-то вдруг мужики
И здеся окрест не рыгают.
О, нет! Здеся песни поют,
И этою песней прекрасной
Вокруг создаётся уют…