Монолог обнаружен в почтовом ящике в папке «спам». Имя и судьба его автора неизвестны.
Снова здесь – в парке. Пустынно и хорошо! Деревья, дорожки, скамейки. Я молчу – они молчат, уважают мое одиночество.
Я – не сумасшедший, наверное. Просто нравится быть одному. Не знаю, как вы, а я в толпе забываю себя. Мне трудно определить, где – я, а где – я для других, то есть лице-мер.
Осень уже. Еще одна осень: кому первая, кому последняя, – каждому своя.
Да, последняя. Вот и лист падает. Корчился, тужился и упал. И лежит. И сгниет. И тот, кому первая, тоже сгниет.
Сколько их сразу оборвалось!.. Медленно в могилу опускаются.
Сырость кругом. Жутко.
Вчера нищего видел, тот у лужи приспособился. Мокрый, пьяный, потрепанный, руки под голову подложил – младенец. И мысль у меня появилась – найти, в чем я, не валяющийся по загаженным тротуарам, его, свиньей обратившегося, превосхожу?..
Кто это листьями шмыгает? Голоса. Далеко. Не разобрать. Ближе подойду.
Ну вот. Вроде бы вопрос пустячный: он – на четвереньках, я – на ногах; он тунеядствует, я – добросовестный служащий; он – без надежд, я – с процентными перспективами. И уж поверьте, еще миллион противопоставлений привести получится! Словом, не ему со мной тягаться, во всем я его перекрою.
О!.. Да там бьют кого-то. Избивают. Сверну-ка сюда.
Заступиться? Он сам выбрал.
Тучи напыжились. К дождю?
Дует. Самое время – в тепло.
Скажете, удрал – подлец? Трусом назовете?.. И пусть. Хотите – называйте. Его бьют. Я при чем? Хотите, чтобы и меня?
Я не его путем иду, своя у меня дорога. Лучше или хуже, – иду.
Скажете, высоко себя ставлю? Там нищего свиньей обозвал, тут отмежевался. Людей презирает, скажете, шкуру бережет? А если его насмерть забьют?
А если и насмерть, ну и что? Нет, действительно, ну и что, если насмерть? Какое мне дело?
А вы врете. Вранье непроглядное: обо мне, и про нищего, и о том, которого бьют. И о себе врете! Не я людей презираю, не я важничаю. Вы их презираете, вы…
Нет, вы слушайте, слушайте! Я не брежу и о репутации не забочусь. Плевать! Спасают падшего – того, кто ниже спасителя полагается, а к равному не навязываются, за равным выбор оставляют. Я оставляю. Я в нищем равного вижу. И в этом, которого насмерть могут, тоже. Они вы-брали, они и несут, – их жребий. У меня – мой.
Для чего спасать-то? Для кого? Для него самого? А если ему спасения не хочется? Если его спасение в том, чтобы насмерть? Вы знаете, в чем его спасение?
Никто не знает. Все мы равны, да не перед законом, а перед этим незнанием, перед последней осенью. Вы же, слепые, судить смелость берете, устанавливая, что другим хуже, что лучше.
Спасители! Многих вас вытерпели – земных и небесных. Уж наспасали, спасибо.
Не спасители вы, а губители!
Бросьте лицемерить, бросьте притворяться! Ну?!
Что? Страшно. Стыдно. Друг перед другом стыдно?.. Стыда боитесь, а совести?
Совесть – не стыд – почитать должно. Стыд – для народа, совесть – ни для кого. Обмани ближнего, себя не обмани! Ближний простит, душа не прощает. Да что с вами!..
Довольно.
Не осуждаю я вас, не перевоспитываю. Защищаюсь, о себе забочусь. За себя ведь каждый-то.
И осень за себя. Ишь, развихрилось!..
Пойду я. Холодно здесь. И много всего.
О главной фантасмагории двадцать первого века читайте здесь.