Люди вслед за лягушатами принялись искать папу.
У Соболева в «Грифонах» главный герой, Никодим, и не подозревал, что в его рождении участвовал кто-то еще, помимо мамы. И вдруг откровение – мама однажды обронила.
Соболев А. Грифоны охраняют лиру — СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2021. — 496 с.
У Богдановой в «Речных тварях» Паша папу помнит. Но вот беда, не знает, куда родитель подевался. Не то черный воронок увез, не то улетел в Китай посмотреть что и как, и пропал как Экзюпери.
Богданова В. Павел Чжан и прочие речные твари. — М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2021. — 448 с.
Книги вроде разные, а затравка одна. Самая тривиальная. Мистически настроенный критик заметил бы – опять Бога потеряли. Знамение времен. Последние времена наступают.
И в чем-то он прав. Но не наступают, наступили. Для культуры и литературы точно.
Далее вроде бы сюжетный путь в трудах наших клиентов начинает ветвиться. И антураж разный: в «Грифонах» - ретро царской России, задремавшей еще на пять десятков лет после победы над бесами – большевиками, в «Речных тварях» - гиперсетевая и одновременно коммунальная Россияния 2049, ставшая придатком восточного соседа с многотысячелетней историей, могущественного, но тупого, раз заказывают в Россиюшке софт.
Но сходство не кончается. Пропажа отцов таинственна и конспирологична. Нас водят по аттракциону царской утопии и антиутопии сетевой зависимости. К чему-то готовят. Но в обеих книжках все кончится ничем. И начинать читать не стоило. Предсказуемость. Ну куда мог завести читателя нудный Никодим («Грифоны», Соболев)? Литературные нравы, омерзительная белоленточная интеллигенция, прям как сейчас? Ну что там такое могла нам открыть не отрывающаяся от насущной повестки Богданова?
Это книги для того, чтобы как метко заметил Соболев, занять несколько часов жизни. Вы же свое время все равно выбросите в помойку. Ну так вот, сделайте приятное авторам и их редакциям – помайтесь несколько сот страниц, потратив деревянные. Кроме пожирания времени других функций у обеих книг нет.
Но на этом сходство не заканчивается. Перейдем к концептуальной части. Мало ведь просто сказать, что книга скучна и дурно сделана, без расчета на читателя. Надо еще вскрыть общую тенденцию, а то это не критика получается, а так – огульное охаивание.
Главное о чем говорят многие современные книжки – это потеря Другого.
Столько лет боролись, стремились, отмывали его добела, или дочерна – варианты равноценны в наш политкорректный век, и вдруг потеряли.
Особенно это заметно в изображении противной, нехорошей стороны. Зло, которое всегда было привлекательным, в том числе потому, что ничто не описывали с таким смаком и удовольствием как разного рода отребье и отщепенцев, вдруг потеряло свое лицо.
Впрочем, какая сторона? Сейчас, это, как правило, всегда местоимение - «Они».
То есть там, где раньше стояли консерваторы, фашисты, коммунисты, капиталисты, мещане, куклусклановцы или религиозные фанатики образовалось неопределенное, но очевидно тоталитарное облако – «Они». Даже Тот из «Голубятни на желтой поляне» Крапивина обладал индивидуальностью. Хотя читая тогда про него, сорок лет назад, уже можно было бы предложить во что эволюционирует этот образ из либеральной (а Крапивин был из этих, из борцов за свободу) подростковой литературы.
«Они» - всегда либо безликие, либо штампованные.
Но «свои» тоже немногим от них отличаются – разнообразны до безликости, либо, иначе говоря, безлико разнообразны. По логике, безликая разнообразность – оксюморон. Но вот поди ж ты, так и живем.
Различия чисто внешние – внутренне настоящий монолит: набор нет, не ценностей, не идеалов, не убеждений – сказать так, было бы определить слишком глубоко и лестно, паттернов, стереотипов поведения, привычек, образа жизни. Ну вот, к примеру, у Богдановой все положительные персонажи - волонтеры, все читают умные книжки, у всех трудная судьба и все горой за нашу и вашу свободу, развешивают лозунги по зданиям или содержат кофейни-читальни, где, как известно, с давних времен, вызревают революции.
Особая форма потери Другого – антиисторизм.
Незнание о Другом, отсутствие представления о Другом. Страх Другого. Особенно тогда, когда речь заходит о прошлом или будущем. Поэтому само собой, отрицание развития. Ведь развитие – это переход в Другое состояние. А помыслить его сложно, или не хочется. Да что там, никакого Другого не может быть. Нам в обоих книгах предлагают псевдо-Другого, такого, какого никогда не будет, который никогда и ни из чего не вырастет. Кто-то из рецензентов, и не самых глупых похвалил Богданову на «Нацбесте» за мастерское изображение неизменности нравов человечества.
На абстрактном уровне – да, конечно, есть нечто неизменное. Но если оттолкнуться от конкретики, получится более сложная картина. И чисто бытовые сетования стариков, что молодежь нынче пошла не та – чем не подтверждение? Ведь не та она совсем по-другому, чем тогда, когда на них в молодости ворчали тогдашние бабушки-дедушки.
И вот иллюстрация остановившегося, не переходящего в иное времени: штампованный застывший, как говорят сейчас, ламповый, 1913 год в «Грифонах» Соболева, хотя уже в первых строках подписано - 195* год, штампованная антиутопия, которая состоялась, как отметили многие рецензенты, еще вчера у Богдановой (чипы, интернет-зависимость).
Одним из оправданий отсутствия собственной индивидуальности становится формульность. Вернее сказать, это отсутствие своего Я. Открытое признание этого и есть современная индивидуальность.
Соболев прячется за имитацию русского языка и стиля, за письмо «под». По его словам, неудачную. Но закономерен вопрос: раз неудачную, зачем публиковал? Заставили? Выбили под пытками в качестве признательных показаний?
А мне кажется, ответ очевиден – другого, удачного у Соболева нет. Неудачное и есть свое, его собственное.
Богданова цепляется за формат антиутопии, за формат литературы травмы, за хоть какую-то повестку.
Пустота своего Я обнаруживается в бессодержательности.
В обеих книгах нет истории, как развития, как перехода в Другое.
У Соболева смерть оказывается той же жизнью. У Богдановой осуществленная мечта тем же, что мечтой вовсе не казалось.
Движение героев в обеих книгах иллюзорно. Всякий прогресс символично завершается не новым состоянием, а смертью, которое, если рассматривается как иное, то как свое иное, внутренне уже предполагавшееся изначально. Вместо Другого состояния только картинки видимости. Призрачность как итог – финал вполне предсказуемый при общем-то мировоззрении.
Нет индивидуальности и в социологическом аспекте. Обоим авторам трудно помыслить страту отличную от привычной им. Да это и незачем. Ведь адресат – аудитория, такая же как и они сами.
Литература все больше становится социально-целевой. Одним, пониже – лубок. Другим – вчерашнюю нечитанную газету. Третьим – непрочитанного вовсе или просто как следует Набокова в более легкой адаптации.
И в обоих случаях неважно, что конкретно будет написано, помещено под обложку.
Книжки Богдановой и Соболева – две стороны одной медали. Эстетская и актуальная, с взаимопроникновением одного в другое.
Уже не раз было говорено, что смысл этой «литературы» не научить, не рассказать, а утвердить в тех же мыслях, в мнении, которое господствует здесь и сейчас. Подарить чувство самодовольства.
Если же говорить о манере и стиле, то «Грифоны» Соболева многократно уступают вышедшей несколько лет назад, а теперь переиздаваемой вновь в другом издательстве «Очереди» Однобибла.
Вроде бы подход одинаковый – да, стиль, манера во главе угла. И конец такой же – выход за пределы блужданий – Кафка не дописал, а они справились. Но эффект и уровень качества выделки даже у отечественных «кафок» различен.
Соболев выдумывает. Он играет в роман, и читатель знает, что тут все понарошку. Очевидное нарушение принципов литературы – там игра в понарошку должна заставить поверить, что все написанное - всерьез. У Однобибла как раз это и получается. Читая роман Однобибла, чувствуешь, будто сам стоишь в очереди и скитаешься по странному городу. Отсутствие нарочитой условности переводит его роман в другую категорию. Мир очереди не существует. Но в него верится. В нем можно жить. Это рабочая модель. А не макет небольшевистской Руси, собранный Соболевым, или Россиюшки катаевидной, которой пугает Богдавнова.
В обоих случаях страна мертва. И это символично. У нее нет Другого будущего, кроме конца. Стать Другой она не может. И нас, читателей в этом убеждают.
И все же в «Грифонах» Соболева мы скорее попадаем в мир картонных литературных ужимок по мотивам Акунина, Сорокина и Пелевина. Нас призывают этим восхититься. Но разве можно плениться эрзацем? В России 195* года очень скучно и совершенно не интересно. Нет никаких ощущений, они купированы заплетающимся искусственным, натужным языком. Напоследок всплывают еще одни нелестные ассоциации: ты словно попал в роман В. Мартынова «Гость из бездны»: антибольшевистский 195* мало чем отличается от коммунистического 39 века.
Соболев словно извиняется, что написал «художественную литературу». Ему стыдно, что литература – безделица, но он и не видит ее другой.
Богдановой извиняться не за что. Она из литературного подвала (фантастика). Пытается переехать в пентхаус. Ну, это так почему-то считается, хотя качество письма не зависит от жанра. Ты либо умеешь писать, либо нет. Остальное – по речевой ситуации: когда, где и с кем, соответственно, как, говорить.
Как у Соболева есть иллюзия что язык, подражание назначенным в классики переводит тебя в сонм бессмертных (или это не у него, а у рецензентов), так и Богдановой кажется, что если она прикрутит травму, обеспокоенность цифровой зависимостью, педерастию и педофилию, плюс антиутопию по заветам нынешней повестки – сразу попадет в высшую лигу, в большую литературу.
Никто из них не хочет создавать своего, оригинального, Другого.
Поэтому оба текста с литературой и рядом не стояли. Для литературы важно искание Другого, а не того же, знакомого, известного, зонально-комфортного.
Что еще характерно для этих книг, как и для многих остальных?
Освобождение от главного условия жанровой литературы, особенно фантастической (здесь ведь у нас фантастика, правда? – одна ближнего прицела (Богданова), другая – альтернативная(Соболев)) – требования создать убедительную картину мира.
Оно было позаимствовано жанровой литературой у литературы серьезной. Оно вполне укладывалось в другое требование – быть научной, то есть достоверной, соответствующей действительности и принципам логики.
Теперь это необязательно ни в жанре, ни в литературе основного потока. Мир почти в каждой книжке представлен во «фрагментарных деталях». И это считается достаточным. Все равно ведь всегда и везде все одинаковое.
Сергей Морозов