Въезжал в Назрань я второстепенной дорогой на село Кантышево (18 тыс. жителей), отделённое от Назрани полосой осетинских полей. Оскалившаяся бутафорскими башнями граница города здесь почти тождественна граница региона, и встречает за ней мемориал, куда как менее известный, чем Девять башен на Бакинке. Его ингуши поставили подальше от транзитных дорог и сделали предельно неброским, а на вопросы чужака о том, как к нему проехать, демонстративно не понимают, о чём речь. Словно это для них очень личное: у Кантышевской дороги находится кладбище "Жертв осени 1992 года", как тут политкорректно называют осетино-ингушский конфликт:
Который, как и Чеченская война, был по сути эхом сталинской депортации - ведь яблоком раздорах двух народов, этаким Северо-Кавказским Карабахом, стала Восточная часть Пригородного района. На карте Ингушетия напоминает молодой полумесяц с Владикавказом как точкой радиуса, и то не случайно: между Джейрахом и Назранью, стоящими на его "рогах", лежит Тарская котловина.
Не знаю точно, кто в ней жил в Средневековье, но именно она стала в 16-18 веках для народа галгай первой колонией на равнине. Центром жизни горцев и их окном в мир был Ангушт - по нему русские и прозвали их ингуши, а потом на всякий случай именно между Ангуштом и Военно-Грузинской дорогой построили Владикавказ. В 1924 году граница Северо-Осетинской и Ингушской автономных областей прошла по Тереку, и город вмещал администрации двух регионов, не принадлежа ни одному из них. Позже он сменил название сначала на Дзауджикау (по осетинскому селу, которое ингуши считают переиначенным Зауровом), затем и вовсе на Оджоникидзе, и целиком отошёл Северной Осетии.
Её граница с образованной в 1934 году Чечено-Ингушской АССР, однако, проходила прямо по окраинам, и даже без осетинских корней Сталина любой советский эконом-географ понимал, что это ужасно неэффективно. После депортации вайнахов Северная Осетия получила всю равнинную часть Ингушетии, и даже Назрань в 1944-57 годах носила имя Коста-Хетагурово. Когда же в 1958 году вайнахи вернулись на родину, ЧИАССР была воссоздана в иных границах, пополнившись русскими районами за Тереком, но лишившись Тарской котловины, превратившейся теперь в Восточную часть Пригородного района СОАССР.
И пока чеченцы вытесняли из старых станиц терских казаков, тарские ингуши пробивались на историческую родину. Заселили её при этом выходцы не столько из Северной, сколько из Южной Осетии, и вот конфликты за дома, участки, пастбища понемногу начали собираться в национальный конфликт. Ингушские митинги в Грозном в 1973 году, осетинские беспорядки в Орджоникидзе в 1981-м были лишь ступенями к войне, которая в памяти россиян так и осталась в тени чеченских и грузинских войн.
Но была то настоящая война, среди постсоветских конфликтов сравнимая с Приднестровской. Почуяв ветер перемен, ингуши всё чаще брали своё силой, изгоняя осетин из спорных домов и расправляясь над приехавшими милиционерами. С осени 1992 года две республики, наплевав на российские законы, начали готовить вооружённые отряды, впервые схлестнувшиеся 30 октября. К 4 ноября, когда разнимать дерущихся явилась российская армия, Тарская котловина осталась за осетинами.
В скоротечной войне погибло (с пропавшими без вести) 27 солдат, 154 осетина и 598 ингушей, причём по небоевым категориям этот перекос в потерях был ещё заметнее - так, все 12 погибших детей были ингушами. В Тарской котловине было сожжено 13 сёл, разрушены мечети и погибли архивы крупнейшего ингушского писателя Идриса Базоркина, а порядка 30 тысяч человек стали беженцами, по наступающей зиме пешком уйдя через границу регионов.
Убитых же похоронили у въезда в Назрань, и тишина скорбной памяти о них так не похожа на всю трескучесть нациестроительства. Памятник на кладбище - и тот поставлен лишь в 2012 году: