ДИСКЛЕЙМЕР: данная публикация не содержит материалы, направленные на возбуждение ненависти либо вражды, а также на унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе (ст. 282 УК РФ); а также материалы, оскорбляющие представителя власти при исполнении им своих должностных обязанностей или в связи с их исполнением (ст. 319 УК РФ); жаргонизм "менты" употребляется исключительно в рамках разбора оригинального стихотворения автора (см. https://polutona.ru/?show=0402170307 )
Виктор Лисин — фигура довольно маргинальная, то есть находящаяся посередине двух дискурсов. Если ознакомиться с его подборками, то может возникнуть впечатление, будто это некий барно-эстрадный поэт, который обнаружил для себя возможности верлибра и просто-напросто переводит свои квази-эпатирующие экскламации в новый для себя формат. Однако, при более вдумчивом рассмотрении оказывается, что за налетом неопрятности в выборе тем скрывается выверенная авторская стратегия.
Многие знают что я поэт
Родственники жены друзья друзей и т.д.
Они часто просят меня почитать
Они поднимают шампанское и ждут лирики
И я даю им лирики
Как корова дает молока
Как курица дает яйцо
Как свинья даёт себя
Как река дает трупы
Как любовь дает лифт
Потом они долго молчат
Создавая целые участки полиции
Населяя их ментами
Царствами ментов
Семействами ментов
Я поэт я почитал стихи
Рассматриваемое стихотворение не избегает этой участи. Перед нами верлибр, на первый взгляд сообщающий историю «поэт — толпа», притом в роли «толпы» выведены родственники. Это даже на поверхностном уровне придаёт некоторый шарм и довольно сильно сближает лирического героя с читателем в случае если последний так или иначе занимается поэзией. В голове сразу возникают сцены семейных застолий, на которых, наверное, каждого из нас мучали просьбами о демонстрации тех или иных талантов. То есть, как мы видим, срабатывает некоторое измерение ностальгии, которое потом проваливается в заговорно-приворотную форму и выныривает из него финальной ироничной строкой.
Тем не менее, стихотворение оставляет после себя не только ухмылку, но и некоторое эстетическое удовольствие от разрастания поэтичности и одновременного протаскивания читателя через какие-то закольцованные стадии. Откуда оно берётся? Что это за стадии? Для этого рассмотрим текст на нескольких уровнях.
Сынок, а почитай нам стихи
Во-первых можно отметить очень хорошие повороты угла зрения. Фраза «и я даю им лирики» намекает своим построением на какие-то более грубые формы сравнения, звуча словно «щас как врежу тебе». Однако вместо того, чтобы ошарашивать читателями чем-то ожидаемо сильным, текст сворачивает на перечисления сравнений явно сельского толка. Притом в последних двух сравнениях ещё идёт поворот на что-то городское, что является переходом к следующему углу - полицейские участки. Финал, следовательно, не просто выталкивает нас на поверхность бытового бытия, но именно закольцовывает эти развороты, возвращая читателя к POV «за праздничным столом».
You spin me right 'round, baby, right 'round
Во вторых, можно отдельно рассмотреть часть со сравнениями. Корова, дающая молоко, отдаёт некоторый продукт, связанный с деторождением. Курица идёт дальше, она отдаёт яйцо, то есть непосредственно своего ребенка, пусть и в совсем зачаточной стадии. Наконец, свинья даёт сама себя, не мясо как продукт, а именно жертвует собой.
Далее, словно пройдя круг, метафоры заворачиваются в следующий виток спирали. Река вновь отдаёт некоторый продукт, только теперь это некоторый опосредованный продукт человеческой жизнедеятельности. Река в переносном смысле дала жизнь человечеству — все деревни и города изначально строились у рек. Не уверен, утверждается ли, что трупы тождественны молоку, но сам по себе проворот метафористики по спирали захватывает.
Ну и так как мы переместились уже в человеческое измерение, то любовь даёт лифт. Оба этих слова чисто человеческое явление, одно естественное, другое искуственное. Конкретно в это месте цепочка метафор даёт вилку: не то любовь даёт лифт (если следовать синтаксису предыдущих строк, в таком случае лифт может восприниматься как калька с английского lift — подниматься, возноситься), не то лифт даёт любовь (в плане предоставляет место для занятия любовью). То есть вилка играет на дихотомии высокого и низкого, таким образом создавая некоторую зону турбулентности внутри спирали метафор (которые, напомню, пошли уже на второй виток). Эта микротурблулентность как раз выбрасывает нас к третьей части произведения.
Полицейские и их участки
Строчка «потом они долго молчат» не выносит нас на поверхность бытового уровня, она является лишь мостиком в новый ряд метафор, на этот раз связанных с полицейскими и их участками.
Почему именно с ними? Возможно, идёт речь о русской ментальности, в которой отношения с властью и её представителями занимают далеко не последнее место. Может, это какие-то конкретные реалии мест, где произошла эта воображаемая сцена на застолье. Воображаемая ли? Вдруг это вполне себе реальная история с минимальной художественной обработкой?
Хотя мне здесь видится увязка представителей власти с самим понятием власти, закона как Имени-Отца, с самим понятием означающего. Тогда создание участка и население его ментами приобретает чуть ли не библейское прочтение — внутристиховые слушатели лирического героя создают внутри себя новый мир, населяя его означающими, словно Адам, ходивший по Эдему и дававший названия животным.
Не столько в пользу этой теории, сколько в доказательство общего мотива разрастания следующие строчки представляют перед нами чуть ли не ботаническую картину — менты складываются в царства и семейства. В таком случае не является ли это указанием на некоторую вегетативность самого понятия власти? Тоже очень много быть. А может это опять же очень человеческие семейства и царства, населенные ментами, которые тоже люди и имеют право на общественные ячейки всех форм и размеров.
Я поэт я почитал стихи
Собственно, здесь и приходит озарение — поэтика Лисина при пристальном рассмотрении становится многоуровневой. Природность тут как в каких-то конкретных курицах и коровах, так и в более тонких моментах с царствами и семействами, а если брать глубже — то в самом по себе пышном разрастании метафористики, в цветении смыслов, сгибающих своими набухшими гроздями ветку казалось бы неприметного верлибра на один зубок.
Поэтому конечное заявление «Я поэт я почитал стихи» выглядит не как вынужденное окончание из серии «не знаю что ещё сказать, поэтому эффектно закончу», и не как упомянутое в начале рецензии выныривание, и даже оказывается чем-то большим чем закольцовка.
Это заявление о силе поэзии, о том, что она способна разрастаться смыслами, притом не только в теле самого текста, но и разбрасывать свои споры и семена в других людей, в этих самых «родственников жены, друзей друзей и т.д». Это мощное заявление о самой сути, функции и задаче поэзии, и именно поэтому после прочтения и внутри искушенного читателя также рождается новая завязь поэтического ощущения, а также теплота от сопричастности ко всеобщему цветению.