Когда я работала на базе отдыха в Ленобласти, там была бригада узбеков, они благоустраивали территорию. Весь тяжелый и грязный труд был на них. Для жизни им выделили отдельный двухэтажный коттедж на 30 мест, а для хождения – отдельную тропу, чтобы отдыхающие их не видели. В столовой они сидели за отдельными «узбекскими» столами, и повар зорко следила, чтобы никто не ел из их посуды.
Тарелки узбеков были с орнаментом или простые керамические – нам же, всем остальным, полагалось есть из стекла. Я, как только приехала, по незнанию взяла тарелку с цветочками, думаю: «О, красивенькая», - а повариха как даст мне по рукам. Я надолго запомнила. И шипит: «Из стекла»! Я тогда не поняла, что к чему, а потом мне объяснили. Также узбек не смел взять стеклянную тарелку, один взгляд поварихи приводил его в трепет. А если еще крикнет! Для ясности вопроса дополню, что и повариха, и все мы, горничные, приехали с Украины.
Я насчет взглядов их хочу сказать. У меня спросили сегодня: «Как смотрят мигранты?», - не получилось развернуто ответить, а вопрос интересный. Так вот, они не смотрят.
Каждое утро узбеки собирались у мусорных ящиков и ждали своего начальника. Стояли толпой человек 20, и если ты приближалась к ним, проходила мимо, все резко, как по команде опускали глаза. Я, когда первый раз столкнулась с этим явлением, подумала: что с ними? Не отворачиваются, не опускают головы, а именно смотрят в землю, пока ты не пройдешь.
Думаю, им запретили на нас смотреть. Наверное, если бы кто-то из горничных пожаловался, что постоянно ловит на себе нескромные взгляды узбекских парней, тех работников лишили бы рабочего места и полагающихся выплат. Им запретили смотреть на горничных, запретили показываться на глаза проживающим, потому что считалось, мигрантский труд принижает статус заведения.
Узбекам запрещалось входить в коттеджи днем, даже когда они пустовали. Если внутри нужно было что-то починить или произвести небольшой ремонт, работник мог сделать это только вечером, с наступлением сумерек. Забрать мусор или грязное белье – надо просить горничную, чтобы вынесла на порог.
А один раз я совершила практически преступление – разрешила парню, который собирал мусор, посидеть на диване и посмотреть телевизор. Шел дождь, он был весь мокрый и показался мне таким несчастным и замотанным. Сама в это время мыла на втором этаже полы. Сказала: «Если тебя застукают, я ничего не видела, ты без разрешения вошел». Узнай администрация о нашем сговоре, меня тут же выставили бы за ворота без денег. Потом я стала отдавать им найденные в комнатах продукты: хлеб, сырые лук, картошку, яйца, приправы; спиртное. Сама я готовить не буду, а они вечно голодные и вечно что-то жарят на костре у себя на территории после работы.
Хотя эти строгости не помогали. Кто хотел (уж очень сильно), тот смотрел на женщин и даже приводил их к себе или ходил к ним. У нас была старшая горничная Аня, такая.. грудь до подбородка. Ей полагалась отдельная комната (остальные размещались по двое). Так вот, она взяла себе в сожители одного парня и почти открыто жила с ним. Администрация ее не трогала, потому что она была ценный работник. Было Ане около сорока лет, а Ферузу около 25-ти; она уже решила везти его на Украину знакомить с семьей, но парень неожиданно исчез. Тогда уехала и Аня, без него она работать тут больше не хотела.
В общем, я что хочу сказать: это были совсем другие мигранты, чем те, которых я вижу сейчас в Москве. И взгляды у них другие, и разговоры, и поступки - наверное, большой город их портит.
