В пятницу, 10 сентября 1826 года, Пушкин читает у С.А.Соболевского трагедию «Борис Годунов»; его слушают, кроме хозяина дома, Д.В.Веневитинов, П.Я.Чаадаев, М.Ю.Виельгорский и И.В.Киреевский – имена говорят сами за себя!
А чуть раньше, в тот же день, Пушкин и Веневитинов обсуждают издание нового литературного журнала, редактором которого должен стать М.П.Погодин (Пушкин просит о знакомстве с ним). На следующий день Погодин записывает в дневник рассказ Веневитинова об этом разговоре, где напишет и о произведениях и замыслах Пушкина, упомянув: «У него ещё “Самозванец”, “Моцарт и Сальери”, “Наталья Павловна” [видимо, “Граф Нулин”], продолжение “Фауста”, 8 песен “Онегина” и отрывок из 9-й».
Слухи о трагедии разносятся очень быстро. 11 октября Е.Н. Орлова напишет брату Hиколаю: «Я получила... письмо от Вяземского, который сообщает мне о возвращении Пушкина в Москву. Он спрашивает у меня твой адрес, чтобы тебе написать. Он окончил свою трагедию Борис Годунов, о которой говорят, что это прекраснейшее поэтическое произведение». 20-го Е.А.Баратынский сообщит А.А.Муханову: «Пушкин здесь, читал мне Годунова: чудесное произведение, которое составит эпоху в нашей словесности».
12 октября у Веневитиновых было назначено публичное чтение трагедии (среди слушателей Веневитиновы, М.П.Погодин, С.П.Шевырев, братья Киреевские, братья Хомяковы, З.А. Волконская), но перед трагедией Пушкин прочёл слушателям «Песни о Стеньке Разине» - как написал Погодин, «привёл нас в восхищение». Восхищение вызвал и «Годунов», и после чтения его Пушкин, снова по воспоминаниям Погодина, «начал рассказывать о плане для “Дмитрия Самозванца” и «о палаче, который шутит с чернью, стоя у плахи на Красной площади в ожидании Шуйского».
К концу месяца уже был определён состав редакции нового журнала, распределены обязанности; Погодиным подписано обязательство платить Пушкину десять тысяч рублей с каждых проданных 1200 экземпляров. 15 ноября он сообщит Пушкину в Михайловское о разрешении издавать журнал «Московский Вестник», открытии подписки на него, о том, что отрывок из «Бориса Годунова» отправлен в петербургскую цензуру; попросит прислать ещё что-нибудь для страховки на случай, если цензура не пропустит драматическую вещь.
И в тот же день в Петербурге будет открыто Дело III Отделения Собств. Е. И. В. Канцелярии, 1826, № 104 «О Михаиле Погодине, получившем дозволение издавать журнал над названием “Московский Вестник”». В нём записано: «Два человека в Москве, князь Петр Андреевич Вяземский и Александр Пушкин, покровительством своим могут причинить вред», «Пушкин известен — это несчастное существо, с огромным талантом, служит живым примером, что ум без души есть меч в руках бешеного. Неблагодарность и гордость — две отличительные черты его характера».
21 ноября «Годунова» читали в Петербурге. Отзыв о сохранился в письме А.Ф.Воейкова: «Это чудо, это образец силы, ужаса высокого, великого! Русь ничего не имела подобного в драматическом роде. Прочтите сии строки поэту Языкову, он затрепещет от восторга и соревнования. Между прочим Лжедмитрий говорит наречённой своей невесте Маринке: «Тень Иоаннова меня усыновила, Димитрием меня из гроба нарекла». Кстати, и Воейков пишет о пушкинских замыслах продолжения - двух новых трагедиях, «Дмитрий Самозванец» и «Царь Василий Ив. Шуйский».
И… в тот же самый день, когда Воейков будет изливать свои восторги, Бенкендорф в письме напомнит Пушкину, о «высочайшем соизволении» государя быть первым читателем и цензором его произведений. Значит, Пушкин не имеет права ни печатать новых своих произведений, ни читать их кому-либо до прохождения высочайшей цензуры. Сразу по получении письма поэт напишет Погодину: «Милый и почтенный, ради Бога, как можно скорее остановите в московской цензуре всё, что носит мое имя, — такова воля высшего начальства; покамест не могу участвовать и в вашем журнале — но всё перемелется и будет мука, а нам хлеб да соль. Некогда пояснять; до свидания скорого. Жалею, что договор наш не состоялся». Бенкендорфу же сообщит: «Мне было совестно беспокоить ничтожными литературными занятиями моими человека государственного, среди огромных его забот; я роздал несколько мелких моих сочинений в разные журналы и альманахи по просьбе издателей; прошу от Вашего превосходительства разрешения сей неумышленной вины, если не успею остановить их в цензуре». Про трагедию же сообщит, что читал её «конечно, не из ослушания, но только потому, что худо понял высочайшую волю государя», и отправляет на прочтение её экземпляр. Пушкин добавит: «Никто живее меня не чувствует милость и великодушие государя императора, так же как снисходительную благосклонность Вашего превосходительства».
О случившемся поэт сообщит Соболевскому 1 декабря: «Вот в чём дело: освобождённый от цензуры, я должен, однако ж, прежде чем что-нибудь напечатать, представить оное выше; хотя бы безделицу. Мне уже (очень мило, очень учтиво) вымыли голову». Он ещё не знает, во что выльется высочайшая цензура!
А высочайший цензор, получив текст «Годунова», напишет Бенкендорфу очень оригинально: «Я очарован письмом Пушкина, и мне очень любопытно прочесть его сочинение; велите сделать выдержку кому-нибудь верному, чтобы дело не распространилось». Только вдумайтесь: «мне очень любопытно», но прочесть собирается всего лишь «выдержку» (простите учительское сравнение: точь-в-точь нерадивый ученик, читающий классику в «кратком пересказе»)!
И вот составляются «Замечания на комедию о Царе Борисе и Гришке Отрепьеве». Кем? Имя автора не названо, но большинство и современников, и исследователей уверены – это Ф.В.Булгарин.
«Замечания» глумливы с самого начала: «По названию Комедия, данному пиесе, не должно думать, что это комедия в таком роде, как называются драматические произведения, изображающие странности общества и характеров. Пушкин хотел подражать даже в заглавии старине». А дальше уничижительная оценка: «В сей пиесе нет ничего целого: это отдельные сцены или, лучше сказать, отрывки из X и XI тома Истории Государства Российского, сочинения Карамзина, переделанные в разговоры и сцены. Характеры, происшествия, мнения, всё основано на сочинении Карамзина, всё оттуда позаимствовано. Автору комедии принадлежит только рассказ, расположение действия на сцены», «Литературное достоинство гораздо ниже нежели мы ожидали… У Пушкина это разговоры, припоминающие разговоры Валтера Скотта. Кажется будто это состав вырванных листов из романа Валтера Скотта!», «Некоторые сцены, как например первая на рубеже России, сцена когда монах Пимен пишет историю, а молодой инок Гришка Отрепьев спит в келье, сцена Гришки Отрепьева в корчме на литовской границе и еще некоторые места истинно занимательны и народны — но в целом составе нет ничего такого, которое показывало бы сильные порывы чувства или пламенное пиитическое воображение. Всё подражание, от первой сцены до последней. Прекрасных стихов и тирад весьма мало».
Перечислив места, которые, по его мысли, необходимо исключить, автор «Замечаний» делает вывод: «За сими исключениями и поправками, кажется нет никакого препятствия к напечатанию пиесы. Разумеется, что играть её невозможно и не должно; ибо у нас не видывали патриарха и монахов на сцене».
Однако же царь рассудил по-своему. Получив докладную записку Бенкендорфа, где сказано: «Во всяком случае эта пьеса не годится для сцены, но с немногими изменениями её можно напечатать; если Ваше Величество прикажете, я ему верну и сообщу замечания, помещённые в выписке, и предупрежу его, чтобы он сохранил у себя копию, и чтобы он знал, что он должен быть настороже», - он вынес решение, сообщённое Пушкину Бенкендорфом, прибавившим, что государь «изволил прочесть комедию с большим удовольствием» (!): «Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением переделал Комедию свою в историческую повесть или роман наподобие Валтера Скота».
Что скажете, защитники высочайшего цензора?! Мне почему-то вспоминается написанная много раньше басня И.А.Крылова «Осёл и Соловей»:
А жаль, что незнаком
Ты с нашим петухом;
Еще б ты боле навострился,
Когда бы у него немножко поучился.
И хочется повторить вслед за её автором:
Избави, Бог, и нас от этаких судей.
3 января 1827 года Пушкин ответит Бенкендорфу на «всемилостивейший отзыв его величества» о своей «драматической поэме»: «Согласен, что она более сбивается на исторический роман, нежели на трагедию, как государь император изволил заметить. Жалею, что я не в силах уже переделать мною однажды написанное».
Кстати, желание царя было осуществлено всё тем же Булгариным, быстренько состряпавшим роман «Димитрий Самозванец» (защитники Булгарина не постеснялись написать мне в комментариях: «"Дмитрий Самозванец" Ф.Булгарина на голову интереснее читать, чем "Бориса Годунова" Пушкина» - правда, любопытно было бы узнать, что значит «на голову интереснее»), в котором исследователи находят не менее двухсот заимствований из трагедии Пушкина.
В плагиате обвиняли Булгарина и современники. Недаром появилась эпиграмма (автор её неизвестен, кое-кто приписывает даже Пушкину):
Все говорят: он Вальтер Скотт,
Но я, поэт, не лицемерю:
Согласен я, он просто скот,
Но что он Вальтер Скотт – не верю.
Если статья понравилась, голосуйте и подписывайтесь на мой канал.
«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь
Навигатор по всему каналу здесь