«Сибирский тракт» Андрея Пермякова — это травелог, дорожная повесть, и повесть не простая. Путешествие автостопом по бывшему Сибирскому тракту.
- Пора уже и стартовать
…книга, даже бесконечная, начинается один раз, а Сибирский тракт начинался много раз (Глава 0. Структура).
Без Женички. Самое начало
А пускай Сибирский тракт начнётся в Москве? Мне так пока удобнее для целей книжки. Он ещё в Петербурге начнётся, в Архангельске и в Устюге, но пока — в Москве.
Хотя и тут есть сложности. Специальная литература определяет местом его начала Рогожскую заставу. Возможно. Ведь сугубо здесь расходились наш тракт и дорога на Рязань. Или сходились: это откуда посмотреть. Но в обоз, уходящий отсюда, скажем, в Ирбит, ещё надо было добраться. Из Вязьмы, допустим, или из-под Калуги. Словом, для людей добровольных Сибирский тракт начинался там, где они собирали товар.
Иное дело — подневольные ребята. То есть, арестанты. Опять-таки: попавшихся в окрестностях столицы, волокли из разных мест именно сюда: к Рогожской заставе, где было здание этапа. Но москвичей-уголовников или тех, кто прибывал сильно издалека, сначала размещали в арестантском доме. Он стоял на месте, известном всякому: ровно там, где ныне смотровая площадка около МГУ.
Встал я на эту площадку, сделал умное лицо. Нельзя ж просто так двинуться по Сибирскому тракту от его начала? Надо несть при себе Трогательное Воспоминание. Например, думаю, каждый житель Москвы на этом месте целовался. Да и не раз. Но я-то в столицу уже стареньким приехал. Нет, разок пробовал здесь облобызать барышню, но она ловко выполнила татиай-хэнка. Это приём уклонения. Он для борцов сумо считается не очень честным, а для барышень — нормальным.
Ладно. Раз вспомнить нечего, будем выдумывать. Надо себя кем-нибудь вообразить. Только не подконвойным, это уж слишком грустно. Лучше я буду сопровождать тайного арестанта. Например, подпоручика Киже. Роль конвоира тоже не геройская, но чуть веселей.
Можно, конечно, придумать, будто я сегодня — доктор Гааз. Но тут борзоты не хватит. Он, повторю, всё-таки был святым человеком. О нём много написано и приврано тоже много. Мы тоже в этой главе и, наверное, далее, станем о нём говорить. Где к слову придётся. Существует, например, рассказ, где он каждый день идёт от своего дома в Малом Казённом сюда, на Воробьёвы горы, и следит за перековкой арестантов. Не-не, слово «перековка» в относительно новом значении сочинили в тридцатые годы следующего за Гаазовским века, придав этому слову некое моральное значение. Ну, как моральное? Идеологическое.
При Гаазе всё проще было: до него арестантов водили по десять человек гуськом, прикованными к пруту. Это неопасных. Опасных же — в колодках. А Гааз изобрёл гуманизм. В смысле, индивидуальные кандалы для каждого. Вот момент помещения жуликов в такие кандалы и называли «перековкой». Зная это, идею ХХ века, названную аналогично, воспринимаешь со здоровым и милым цинизмом.
И всё равно неясно. Вот приезжает Гааз на Воробьёвы. В самом деле: зачем ему пешком ходить? Карета служебная, должность очень большая. Да и деньги были — он на благотворительность тратил весьма много, на себя очень мало тратил, но даже его «очень мало» позволяло достойно жить. Так вот: приезжает он и глядит за перековкой. А ссыльные его тихо ненавидят. Может, конечно, старые, прожжённые разбойники, кто в Сибирь по три раза ходил и помнил старые цепи, в глубине погубленной души его благодарили, а новые всяко не любили. Сидит такой барин, советы даёт — как половчее заковать…
Нет, правда святой человек был. Говорят ещё, дескать, он всамделишный святой, а вот митрополит Филарет Дроздов — только по названию святой, а так — чиновник. Истории про это рассказывают. Будто Филарет говорит:
— Невиновных никого нет. Если осудили, значит, в чём-то да виновен.
А Гааз ему:
— Зачем так говоришь? Иисуса Христа вспомни.
Филарет раскаивается, ну, и тому подобное.
Может, так оно и было, только есть нюансы: во-первых, кроме Гааза только Филарет согласился войти в совет по делам узников, а во-вторых, песенку про «со времени Исуса невиновных нет» мы же все знаем? Во-от!
Думая разное такое — надо ж голову занять — иду по Воробьёвскому шоссе. Сейчас его большой кусок называется улицей Косыгина. Вот помяните моё слово: лет через двести краеведы напишут: «Улица Косыгина получила своё название в незапамятные времена, ибо соединяется с Ленинским проспектом по косой». Я-то через двести лет вовсе старый буду, а вы мои слова помяните.
Ничего не происходит.
II. Без Женички. Разноцветное
Сворачиваю ко второй смотровой площадке, где Академия наук, а позади неё музей Капицы. Специально так свернул: иначе ж придётся в краеведа играть. Я в Москве и около неё прожил четыре года, а ничего об этом городе не узнал. Почти ничего. Саша Курбатов, необычный поэт, всё о Москве знает. О центральных и крупных домах, конечно, не знает, а про крысьи уголки знает.
Нет, скажем, про Академию наук и эпизоды сотрудничества с ней я тоже могу рассказать. Но сделаю это только когда меня выгонят со всех работ и навсегда. Нельзя ж в колодцы плевать. Хотя и очень хочется порою.
Стою на площадке. Чуть принуждённо любуюсь Москвой. Она красивая, но когда стоишь на смотровой площадке, всегда любуешься чуть принуждённо. И тут мне происходит Важный Звонок с Интересным Деловым Предложением.
Я радуюсь, хожу по смотровой площадке кругами, умное в телефон говорю. Предлагаю дело обсудить. Завершаю вызов. Обсуждение дела назначили «через недельку, скажем, в среду». До этого надо посплетничать о Деловом Предложении с человеком умным и знающим. Звоню такому человеку. Её Женичкой зовут. Евгенией Коробковой. Она интервью у многих берёт и в газету Известия те интервью сдаёт. Но всё равно умница. Договорились о времени.
Я бодрей зашагал. Конвоирую далее подпоручика Киже. С ним тоже дело обсуждаю, но молча. Он секретный арестант, его людям показывать нельзя. А вокруг появляется Нескучный сад, людей становится много.
Стоп. При Киже Нескучного сада не было. Были остатки ботанического сада Прокопия Демидова, поделенные на имения Трубецких, Голицыных и других Орловых. Ну, и ладно. Я ж секретного арестанта веду, у меня аусвайс на проход везде. И да: перемещаться во времени по тому аусвайсу я тоже могу. Захочу — будут времена Павла I, захочу — нынешние. Когда в телефон поступают Интересные Деловые Предложения, чувство всемогущества резко возрастает.
А народу кругом всё больше. Яркие такие. Идя, удивляюсь: мне пять совершенно разных барышень в разное время гордо рассказывали, будто они со своими молодыми или не очень молодыми людьми занимались в Нескучном саду прикладными аспектами любви. В разные, конечно, годы, в разные сезоны и даже в разное время суток. Может, это вроде инициации у них. Одна, крайне милая, особо уточнила: дело происходило днём, часа в три. То есть, началось в три. Нет, понятно: по будним дням народу здесь сильно меньше, а когда-то тут вообще Эгладор был. То есть, собирались толкинские эльфы, хоббиты, орки, драконы разные. Рубились на деревянных или серьёзных мечах, курили дрянь, употребляли дебошир[3]. Тут же засыпали, усталые и довольные. Вповалку, как и пристало бойцам. Но всё равно: сад-то прозрачный вовсе! Тут паре влюблённых белочек-то устроиться негде лишний раз.
Делюсь мыслями с подпоручиком. Он хмыкает. Говорит, в его годы тоже всякое бывало. Даже и на балах. Рассказывает пару историй. Ординарные весьма истории. Впрочем, сей жанр разнообразия и не предполагает.
Белочек фотографируем. Они страшные по началу мая: уже не пушистые, ещё не рыжие. Минуем Андреевский пруд, идём к ротонде. Это не та ротонда, где «Что? Где? Когда?» снимают много тысяч лет, это другая ротонда. Белая, на пермскую похожа. В Перми ротонда тоже стоит в парке Горького. И вокруг неё тоже разное происходило, но больше — по синему делу.
Например, великий в будущем прозаик Виктор Петрович Астафьев окончил литературные курсы. Приехал в Пермь. Там его сделали руководителем писательской организации. Он, конечно, проставился. А у нас здание, где писатели, через дорогу от Парка Горького. Литераторы продолжили банкет там, подле ротонды. Хорошие литераторы и даже замечательные. Детские писатели Воробьёв и Давыдычев — те просто в своём жанре лучшие. Хорошо так сидели, гудели. Затем пришёл егерь, всех напугал милицией. Литераторы, чуть возмутившись, разошлись, а поэт Алексей Леонидович Решетов, тоже в будущем великий, остался под сиренью необнаруженным и обездвиженным. Он, видать, сильней прочих устал. Вот к нему милиция и приехала. Бумагу написала. За это ему Астафьев учинил официальный выговор по писательской линии. Решетов долго и сильно обижался. Так-то по делу вполне: сперва его товарищи бросили, а потом ещё и выговор. Но чего в жизни не бывает?
А вокруг народу и белочек всё больше и больше, все ярче и ярче. Растения цветут разным колером, подпоручик Киже грустит. Надо его, угостить, думаю.
III. Без Женички. Нехудших дней воспоминания
Вы, конечно, удивитесь, но в рюмочную «Второе дыхание» мы не пошли. Неудобно ж перед офицером, хоть и арестованным, когда вокруг гадюшник. Да и честно сказать, гадюшник не тот уже[4]. Сейчас в фильмах о войне и старом быте вещи искусственно пытаются состарить, а «Второе дыхание» попытались искусственно загадить. Ничего не вышло. И грязь не та, и вони маловато.
Нет, мы с подконвойным сели рядышком, у грузин. Я ему про хоккей рассказывал. Там чемпионат мира начался. Вернее, начался-то он в Москве и Петербурге, а показывали его у грузин, в телевизоре. Про телевизор подпоручику я тож чего-то говорил, но врал, наверно. Он мне не поверил.
Тут Женичка звонит. Говорит, сможет быть часом позже, нежели сговаривались. Ладно. Тогда мы подпоручика ещё чуть выгуляем, а затем в больницу сведём. Конечно, к доктору Гаазу. Правда, тюремную больницу в Малом Казённом переулке доктор откроет только в 1844-м, через полвека от ареста подпоручика, но куда нам торопиться?
На Болотный остров подпоручика я вёл Чугунным мостом. В его годы тут был простой мостишка, а ныне — чугунный. Только асфальтовый. На острове воспоминания пришли. Не к нему, ко мне. Ему-т чего тут вспоминать? Его не тут арестовали. Зато меня вот раз на Болотном хотели забрать. Кто сейчас думает о рассказе про героическую борьбу с режимом, так не читайте далее. Всё иначе было. И раньше.
Мы ведь много смешного сделали первыми. Например, я первым опубликовал в крупном литературном журнале слова «Мутин — пудак» и «Педведев — мидорас». Вернее, опубликовали-то их мои любимые редакторы, однако к публикации представил я. Кроме того, чуть раньше, в июле 2009-го года я опубликовал пост в ЖЖ, написанный из кутузки. Или из обезьянника по-новому. Свинтили тогда меня за игру в прекрасного принца, лезущего в башню к любимой. Принц из меня даже в те времена был не очень. Зато барышня напоминала принцессу (каковой, видать, и была), жила на метро Текстильщики. Но только всё опять закончилось ментами. И, кажется, тот пост был первым постом в ЖЖ, писанным из кутузки. По крайней мере, друзья опровержений этому факту не обнаружили, и я долго ещё гордился.
Ну, и вот. Как-то раз, всё тем же волшебным летом одиннадцатого года, один из золотых на тот момент составов Сибирского Тракта и жизнерадостно примкнувший к ним Алексей Траньков были приняты на Болотном острове. Не за политику, а за, честно скажем, весьма сильный охерёж. Проблему опять удалось решить коррупционным методом, это легко. Да и недорого оказалось. Сложнее иное: из тех, кто был с нами, когда менты пришли, в Сибирском Тракте остались лишь Иван Козлов да я. Ну, и Траньков, конечно. Я давно говорю, что он духом наш, хоть с нами и не читал.
Кстати, некоторых тех, кто из «СибТракта» ушёл, потом на болотине и в иных местах брали уже за политику. Но тогда все стали против. Нам так неинтересно, когда все.
Дошли к больничке по Садовому кольцу, оживлённо беседуя. Арестованный в кино просился, я отказал. Ну, вот: Малый Казённый, дом пять. Во дворе памятник Гаазу. Нормальный памятник. У нас в Перми был свой Гааз. Его даже ещё красивее звали: Фёдор Христофорович Граль. И чего? И помер Фёдор Христофорович, а ему подле больницы, им же основанной, установили памятник, где он очень напоминает жабу в кресле. Спасибо, благодарные потомки.
Нет, Гаазу нормальный бюст водрузили, строгонький. Мы с поручиком облобызались. Думаю, сотрудники тутошнего института удивлённо смотрели — зачем толстый человек делает пассы руками по воздуху, чуть наклоняясь вправо и влево. Им же не положено видеть секретного арестанта!
Киже ушёл сдаваться в приёмный покой, а я — в соседнее здание. Верней, в почти соседнее. Там, рядышком с бывшей тюремной больницей институт иностранных языков. В нём хорошо, наверное, только непонятно. А за соседней проходной, ближе к Садовому кольцу, тоже институт, где всё более или менее понятно. Вернее, так: когда Илья Ильич Мечников, Нобелевский лауреат, основал тут Пастеровскую станцию, всё было понятно. Раз Пастеровская станция, будем делать прививки от бешенства, дифтерита и столбняка. А теперь заведение называется ФГБНУ НИИВС им. И.И. Мечникова. И попробуй догадайся об чём это.
За проходной — всё та же бывшая усадьба Нарышкиных, где Гааз организовал гошпиталь для тогдашних зэков. Кстати, сам он жил и умер во флигеле, ныне спрятанном именно в НИИ Мечникова. Вот он, флигель, поломанный стоит. А так многие здания и в хорошем даже здравии.
В этом НИИ много хороших учёных работает, и друг мой старый работает. Правда, старый уже, к сожалению. Ему целых 82 годика. Он бодр, полон идей, но ему 82 годика. Зовут его Александр Наумович Мац.
Суббота, а он на работе. Он всегда на работе. Внешне очень похож на Мастера Йоду. По сути тоже:
— Ты не дело, из Москвы уехав, задумал, юный падаван. Да уже и не юн, падаван, ты. Водки многовато вкушаешь, кажется мне ты, падаван.
Стали чай пить, затем не чай пить, истории сказывать. Давно ж не виделись. Так всё более об актуальном и малозначимом, но вдруг к слову пришлось, и он про давние времена рассказал смешное.
Сам по себе он был поздним ребёнком, то есть его папа застал времена вообще эпические и при сралине оказался заместителем наркома. Попал под раздачу, сидел под следствием недолго, но вышел инвалидом. Трудился, освободившись, в ремонте обуви.
Однако, речь не совсем о папе. То есть о нём, но чуть о более раннем моменте его биографии. Этот папа ещё совсем молодым летал в Монголию за наследием барона Унгерна. Барон этот, кроме прочих достижений, был фактическим создателем новой Монголии и вообще интересной личностью. Но речь даже не о нём.
К моменту событий, от барона остался сапог и ещё кое-чего по мелочи. За этим, собственно, делегация наша и прилетела. Сели на аэродроме, представлявшим собой чистое поле. Самолёты же тогда маленькие были. Поздоровались все со всеми, идут. Вдруг один местный отстаёт, снимает штаны, садится и начинает какать. А поле чистое, видать далеко. Наши в шоке, спрашивают:
— Ой, это кто?
— А, мы вас не познакомили разве? Это наш министр культуры.
Так-то. Будете снова нынешних министров ругать — вспоминайте, ежели чего.
IV. С Женичкой. Прибытие
Женя Коробкова приземлилась в начале Большой Алексеевской улицы, где сирень цветёт. Сирень там не каждый день цветёт, а улица официально обзывается именем Солженицына, но в тот день и сирень цвела, и улица была Алексеевской. Женя эффектно приземлялась, она всегда так делает. Летит по воздуху беззвучно, чуть над верхушками тополей. Положение организма вертикальное. Приземляясь, трогает асфальт сначала левою ногой, затем правой, после останавливается вся. Кто не верит, так у меня фотокарточки есть. Многие удивляются, почему она никуда не опаздывает, а интервью берёт раньше всех и публикует тоже — так вот почему. Осваивайте технику полёта, тоже не будете опаздывать.
Приземлилась, поздоровались. Я ей стал излагать Очень Важную Проблему. Помните, нам с подпоручиком звонили, когда мы наблюдали Москву от смотровой площадки подле Академии?
Идём, смотрим зелёный храм Мартина Исповедника. Большая церковь, красивая. С колоннами и рюшечками. Это называется классицизмом и мне сильно нравится. Православный храм в честь Римского Папы, так бывает. Но мы не сюда шли, мы шли в Андроников монастырь. Для начала. В нём, в том монастыре, Сибирский тракт начинался уже всерьёз.
Он же, монастырь этот, был защитным. То есть, оборонительным. Стоял вне города, комплектуя войска и обозы. Потом уж границу отнесли к востоку, собственно где Рогожская застава. Там и надпись была: «От Москвы две версты».
Не заходя сначала в монастырь, свернули во двор Андроньевского проезда, д.6, корпуса 1 и 2. И ничегошеньки-то там не изменилось. Заброшка. То есть, расселённые и неснесённые дома с запутанной ведомственной принадлежностью. Два четырёхэтажных здания, восстановлению, кажется, не подлежащие. На балконах уже берёзовый лес. Население состоит из бомжей и неформалов. Много шприцов возле окон. Входы в эти дома периодически заваривают, но это ж на пару часов. Кстати, и заваривать-то, вроде, перестали. Я сюда лазил на заре московского житья, году в 2009-м. Тогда ещё внутри сохранялись ошмётки прежней жизни. Разбитые утюги, мёртвые телевизоры. Ящики почтовые. Теперь всё это обжил иной контингент. Спортивные штаны контингента мелькали в разбитых оконных проёмах.
Мы с Женей чуть принуждённо переглянулись:
— Полезем туда?
— Ну, вроде, надо…
Действительно надо, только вот чего б мы там узнали? Пару свежих телег от немолодых торчков? Пару новых методов сравнительно честной разводки нас на денежки? Чего ещё? Ну, и не пошли. Впервые, пожалуй. Так себе из нас гиляровские. С другой стороны, Владимир Алексеевич о том сословии написал всё, и сословие то оказалось наименее переменчивым среди всех сословий российских. Можно, конечно, потусить с ними, рассказов насочинять. Но это будет совсем иной жанр.
V. С Женичкой. Ну, вот
В Андрониковом монастыре нам сделалась тишина. Понимаю, более расхожей фразы и сказать нельзя, однако, вот. Может, здесь стены толстые или не знаю. Но хорошо: толстые стены гасят звуки от железной дороги, идущей под монастырём на Петушки и далее к Уралу. Расстояние защищает от шума с большой развязки около Костомаровского моста. Но внутри-то отчего тихо? Народу много, места мало. Спасский собор, где Рублёв, только по названию же собор, а так крохотный вовсе. Мы там книжку купили. Дорогую, с картинками. В книжке написано, будто на этой территории, помимо двух соборов, трапезной и ещё кой-какой оставшейся мелочи, было премного зданий. Их коммунисты изломали, а кирпичи вон увезли. Не знаю, где помещались те домики: здесь и теперь-то вправду тесновато. Но чудеса ж бывают. Может, строения были, а места не занимали.
Женя пыталась разбавить тишину — хотела бить в колокола. Они там стоят на деревянной подставке, но, по счастию, — крепко привязаны. Хотя дни были пасхальными, каждый звонить волен. Однако, тишина впрямь была славной.
Из Андроникова монастыря к Рогожской заставе мы шли по Школьной улице. Она теперь самая тихая в центре столицы, а ранее была едва не самой буйной. Тенор Пал-Иванович Богатырёв — тутошний уроженец, Ирине Богатырёвой не родственник, поставивший на организацию народного хора все свои денежки, весь свой авторитет и достойно проигравший, вспоминал:
«Вся она сплошь состояла из постоялых дворов, в которых и останавливались все обозы, проходившие по Владимирскому и Рязанскому трактам. Дома все были каменные, двухэтажные, но самые дворы были с деревянными навесами и вымощены тоже деревом, оттого здесь и бывали колоссальные пожары. Вся улица бывала уставлена продающимися телегами, тарантасами, кибитками. Торговали на ней, кроме простых телег, и экипажами средней руки, и шорным товаром, и всем, что нужно ездившим по дорогам. Для проезда оставлена была только середина улицы. Улица эта была очень широкая. На ней с раннего утра толпился народ, и она представляла большую ярмарку. Движение народа, обозов, троек со звенящими бубенцами — все это ее очень оживляло, и она резко отличалась от всех московских улиц. Трактиры и полпивные были всегда полны народом. Гул стоял над улицей… В Макарьевскую ярмарку на Тележной улице была такая толчея, что, я помню, мы с отцом, идя в пять часов утра, еле протискались. Не только с Владимирского и Рязанского трактов стекались сюда обозы, но положительно со всей России».
Обзывалась улица тогда, конечно, не Школьной, но по-разному: Первой Рогожской, Тележной, или вот — Крутоярской. Ибо, кроме пивных и полпивных здесь был кабак «Крутой яр». Говорят, знаменитый.
И ведь не изменилось почти ничего. Улица действительно широченная, с обеих сторон расположены одинакового росту двухэтажные дома тихих раскрасок: редкость для Москвы. Посередине улицы установлены фонари. В домах всё ещё видны проходы для телег и лошадей. Всё, конечно, мощёное, пешеходное. А кабаков нет. И полпивных нет. Одна столовка, да и та закрыта. Может, и к лучшему. А то сделалась бы очередная пешеходка в центре для туристов. Ну её. Пусть будет уголок Сибирского тракта в резерве. Хотя начальство пакость удумает, так и тут скоро всё иначе станет.
Впрочем, говорить о Москве «тут скоро всё иначе станет» крайне смешно. Повторюсь: я здесь четыре года прожил, за это время город стал другим. Потом четыре года около Москвы прожил — город ещё раз другим стал. Ну, и хорошо. Так меньше привыкаешь. Не город эта ваша Москва, но клумба: сама, вроде, одинаковая, а цветы каждый год новые. Многим нравится, кстати.
Да: всегда задумывался, читая классиков, кто такие «полпивные». Прикидывал, будто это места, где кроме пива ещё разное продавали. Однако, не так. Максим Сырников, о пиве знающий всё, пишет, сперва указуя старый рецепт напитка:
«В затор в каждую пивную варю кладётся хлеба от 7 до 8 четвертей, смотря по доброте хлеба, а пива из каждой вари с чана, в том числе и с дрожжами, снимается не более как 120 вёдер, полпива же из 7 четвертей хлеба и 20 фунтов хмелю снимается от 220 до 240 вёдер».
Интересен такой факт: с середины XVIII века до начала XIX–го в русских городах существовали так называемые полпивные заведения. И если в кабаки и пивные вход по высочайшему распоряжению закрывался в 9 часов вечера, то полпивным дозволялось работать аж до 10. Мало того — в полпивные разрешалось заходить женщинам и военным, которым в пивные вход был строжайше запрещён».
Вот так. Значит, настоящего пива мы ныне и не пробуем, а полпивные сделались пивными.
С тем и пришли на Рогожскую заставу. По дороге только Женя ещё умильно смеялась над часовней Проща. Та часовня очень плотно вжата меж домов на улице Сергия Радонежского и напоминает тульский пряник на витрине между баночных консервов. Роль консервов исполняет гражданская застройка.
На Рогожской в одно место зашли, в другое место зашли. Я всё окрошку искал, а окрошки не было. Выпить есть — окрошки нет. Зачем так? У грузин нас встретила необыкновенно суровая официантка. Ей Бэрримора в следующей экранизации Баскервилей надо играть. А потом она опрокинула Женино кофе и стала несуровой. Обыкновенной стала.
Сидели, болтали, затем на Рогожское кладбище пошли. Там у старообрядцев основные храмы. Они ж тут, где слобода и застава, давно жили, возя людей по Сибирскому тракту, а покойников носили за две версты и в сторону. К нынешней железной дороге. Началось всё печально: с эпидемии холеры, а потом стало нормально: кладбище обросло храмами. Один даже единоверческий был, но потом наши туда ходить перестали, и старообрядцы его взяли себе полностью.
Женя хромать начала, пятку стерев. Она ж насчёт ходить не очень, она к полётам склонная. Но представьте альтернативу: я иду, а она летит рядом. Это какой-то Марк Шагал получится и вообще непорядок. Тем более, она в кожаной куртке медвежьего цвета. Ногу залепили, к воротáм пришли. Нас пустили внутрь, веры не спросив.
И тут стало уж совсем ничего не происходить. И весь-то день оказался бедным на события, а сейчас вовсе кончился. Нет, что-то вокруг, конечно, было. Но неглавное. С латышом вот познакомились. Он за их сборную в хоккей болеть приехал. Сборная проиграла, а латыш не унывал. Говорил смешно. Барышень-раскольниц в передничках видели.
«Ансамбль Рогожской слободы, сохранивший благодать во всей своей…» и так далее видели. Про него или глупостей написать можно, или так помолчать. Я помолчу. Кладбище, опять же. Кошек-старообрядиц на кладбище и в монастыре видели.
Ещё нас кержак гонял. Мы у него вина купили молдавского, а он нас гонял. Главное: сначала обсчитал, затем объяснил, мол, у вас вера не такая, вас обсчитывать можно. Женя его сфотографировать решила, так он начал пищать. Рассказывал, будто грех на нас теперь. А так — нормальный вполне. Малорослый, в картузе и жилетке. На еврея, конечно, похожий.
Снова ходили в разные кафе и заведения. Женя там лимонад пила. Подле одной забегаловки встретили обломков эпохи. Двоих ребят лет около пятидесяти из бывшей Системы. Девушка оказалась толстой, парень в чём-то полосатом. Но не сильно пропитые, не скуренные. С ними был огромный лазоревый заяц из плюша.
Однако в целом не происходило ничего. Только мир делался всё более расплывчат. Ближе к метро говорю:
— Женя, поехали ко мне? Не всё ж решили по делу-то?
Вот честно: намерения у меня были хоть корыстные, но самые невинные. Я вправду ещё не получил консультации по Серьёзному Вопросу, Образовавшемуся Вследствие Звонка или забыл ту консультацию, получив. Женя даже согласилась и зашагала бодрей.
А потом, около самого метро, глянула на меня:
— Не, Андрей. Я не поеду.
И снова мне оторопь была. Сделал предположение:
— Жень, ты, наверное, просто алкашей не любишь?
— А кто ж их любит?
Засим и расстались. Наврал Чарльз Буковски про алкоголь и девушек. Я всегда его в этом подозревал.
Ладно, приехал на метро Тушинская, пошёл в Буровую. В Буровой нам всяким рады. Там ещё с бутылку употребил. Пива, конечно, брал. То самое: его раньше «полпивом» называли. Дома оказался, уснул, проснулся ночью и дошло! Женя-то ведь стихи отличные пишет. Ей только что дали премию им. Риммы Казаковой. А я её поздравить забыл. Вот она и не поехала ко мне домой. А так бы чего не поехать-то?
[3] Напиток такой. Существуют разные рецепты, но все — гадость. Хотя нажористая.
[4] Всё. Отмучилось «Второе дыхание». Честно говоря, историческим это место было, максимум, для одного поколения москвичей и околомосквичей. Начавшись за бедностию, вскоре заведение обратилось в туристический аттракцион. А в середине 2016-го года перешло в лучшее качество. Хотя чего в жизни не бывает? Иногда они возвращаются.
Продолжение следует...
Сибирский тракт и другие крупные реки: автостоп, литературный драйв и все-все-все. Часть 1
Сибирский тракт и другие крупные реки: автостоп, литературный драйв и все-все-все. Часть 2
Сибирский тракт и другие крупные реки: автостоп, литературный драйв и все-все-все. Часть 3
Сибирский тракт и другие крупные реки: автостоп, литературный драйв и все-все-все. Часть 4
Сибирский тракт и другие крупные реки: автостоп, литературный драйв и все-все-все. Часть 5
Сибирский тракт и другие крупные реки: автостоп, литературный драйв и все-все-все. Часть 6
Сибирский тракт и другие крупные реки: автостоп, литературный драйв и все-все-все. Часть 7
Сибирский тракт и другие крупные реки: автостоп, литературный драйв и все-все-все. Часть 8
Сибирский тракт и другие крупные реки: автостоп, литературный драйв и все-все-все. Часть 9
Сибирский тракт и другие крупные реки: автостоп, литературный драйв и все-все-все. Часть 10
Сибирский тракт и другие крупные реки: автостоп, литературный драйв и все-все-все. Часть 11