Тут и мужики наскочили — опускали топоры, тесаки, кололи, рубили, рогатинами давили… В какой-то момент они поняли, что зверюга мертв. Стояли над ним, переводя дыхание, молчали. Беледа наконец отпустил ветку, на которой висел, рухнул и застонал, но сразу пополз туда, где, словно столбик, продолжала недвижимо стоять Малфутка. — Девонька, ты как? Да очнись же!
— И она с размаху ударила его по лицу. На этот раз он даже не дернулся. — Эх, ты... Да где ж эта вода-то? Он не отвечал. Поднял голову, долго смотрел на Малфутку. Потом все-таки ответил: — Он же тебя видел... — Да, — согласилась она. — Знаю. Я его тоже видела. В первый раз в жизни. И больше видеть не хочу.
— А как же... — Я видела его глаза. Там совсем не было страха, только любопытство. Он пытался понять, что со мной такое. Он, должно быть, ничего пока не знал о моем даре... Но скоро, очень скоро он бы догадался, и тогда мне пришлось бы худо. А теперь он уже не может причинить мне боль. Малфутка села у корней дуба, обхватила руками голову и зарыдала. — Что со мной будет? Как же я теперь?! Ведь я не могу... не хочу... просто не могу больше!
И она снова заревела. От слез и ветра волосы ее растрепались, но она этого не замечала. Она плакала о том, что уже случилось и еще может случиться, и о том — что может, но уже случилось. А на дне оврага шел свой разговор. В нем принимали участие все. — Ты должна нам помочь! — говорил один.
— Иначе она никогда не станет такой, как мы. А ты — наша цель! Она ведь только наполовину человек... Что если тебе не удастся ее спасти? Я не переживу этого. Не смогу жить без нее. Второй молчал, но по голосу чувствовалось, что он почти согласен. Он сказал: — Она уже слишком дорога мне, чтобы я мог причинить ей вред.