Предыдущая глава здесь
Низкое серое небо нависало над городом, как тяжелый и плотный дым. Снег превратился в морось, которая пропитывала пространство мелкой штриховкой влаги, делая его мутным и слепым. Тополя фрагментами отражались в лужах, по краям которых расходились радужные разводы. Свежий асфальт, уложенный на площадке недавно, не впитывал капли, и они покрывали его, как черные волдыри.
Сутулясь и опустив голову, Яна сидела на качелях на детской площадке. Синие губы дрожали, волосы висели сосульками. Выбегая, Яна оставила в гардеробе театра куртку, она тогда не чувствовала холода, и ничего не чувствовала, кроме желания убежать, но теперь ее трясло, стучали зубы, и приходилось сильнее сжимать челюсти, чтобы унять этот дробный и громкий стук. Но все же она сидела и чего-то ждала. Обхватив себя руками, подняв плечи, она пыталась согреться. Холод пронизывал. Ее узкие бедра легко влезли в сиденье для детей, но ноги были слишком длинными, и она медленно сгибала и разгибала их, как кузнечик. Качели противно поскрипывали. Яна морщилась от звука, как от зубной боли.
У театра стояли пожарные машины, сгрудилась толпа людей. Эвакуированные зрители, их родственники, просто зеваки.
«Возгорание произошло на втором этаже, — перекрикивая толпу, вопил в синий микрофон журналист какого-то канала. — Из-за сломанной противопожарной системы пламя распространилось на второй этаж. Зрители были эвакуированы. По предварительным данным жертв нет».
Яна покачивалась на качелях. Слова журналиста были ей слышны. Но она не думала о жертвах, о том, что они могут быть. Это не помещалось в ее голове. Она думала о том, что теперь ее арестуют. Везде были камеры. Жаль, не хватило решимости поджечь себя. Но теперь уж вышло как вышло. Она — не Жанна д’Арк. Она устала. И замерзла. И совсем одна. «Одиночество Бога — это его сила». Нет, она не бог. Человек, одинокий и слабый. И жизнь катится наперекосяк, хотя все должно было сложиться по-другому. И она покачивалась. Скрып — скрып.
Наконец, она вылезла из качелей и пошла. Через дорогу, по грязному от дождя газону, сквозь оцепление. Яна проталкивалась через толпу, люди расступались. От крыши валил дым, похожий на налезающих друг на друга чудовищ. Выла сирена. Двое мужчин в черной форме и нашивками МЧС толкали внутрь театра каталку, третий, с пластиковым чемоданчиком, бежал за ними. Кто-то кричал: «Сюда! Сюда»! Яне вдруг представилось, что там внутри задыхается Вадим. Перед глазами встало его бледное лицо и застывшая жесткая морщина у тонких губ. Она ведь могла его убить! Да, точно, он там, в горящем театре. Эта мысль хлестнула как кнутом. Она рванула вперед, срывая скотч — ограждение. Плотный мужчина в форма МЧС перегородил дорогу.
— Пустите. У меня там… друг, — крикнула она.
— Девушка, отойдите.
— Это я подожгла театр!
Мужчина спокойно отстранил ее, как лишнюю вещь. И тут Яна заметила Вадима. Он был на противоположной стороне толпы, за ограждением. Растерянный взгляд его устало и слепо шарил по толпе, ничего не замечая. Вадим был таким же испуганным и незначительным, как остальные. Он тоже был всего лишь одним из людей. Одним из множества. Мимо Яны в обратную сторону пробежали спасатели с носилками, которые по-прежнему были пусты и высоко подскакивали на бордюрах.
Яна сделала несколько шагов назад, наступая кому-то на ноги. Ее толкнули. Она подалась вперед и остановилась, стиснутая плечами и спинами.
— Девушка, вы не заболеете? — услышала она над собой насмешливый хрипловатый мужской голос. Обернулась. Высокий седой мужик лет может пятидесяти, порядочное, выбритое до серого цвета лицо, голубые глаза и надвинутая до бровей шапка. — В театре что ли угорела? — спросил он.
Яна кивнула. Рука мужика дернулась, а в ноги Яне ткнулось что-то теплое. Она посмотрела вниз – большой черный пес неопределенной породы путался в ногах, стараясь вилять хвостом и в то же время не задевать незнакомых ног. И то и другое было невозможно, и пес испуганно поджимал под себя хвост. Яна наклонилась и боязливо потрогала его морду. Пес снова не выдержал и весь завилял.
— Эх ты, проститутка, — обратился мужик к собаке, но Яна вздрогнула, приняв это на свой счет, спрятала руку и даже отдалилась, насколько смогла. Но, поняв, что мужик обращается к собаке, смущенно улыбнулась.
— Овчарка? — спросила она.
— Двор-терьер. Монро. В честь Мэрлин Монро назвали. Слушай, здесь за углом шаурму продают знатную. Уверяю, ты такой в жизни не ела. Хочешь?
— У меня денег нет.
— Угощаю.
Пока шли, мужик накинул на нее свою куртку. На нем были стеганные охотничьи штаны и коричневый грязный свитер. Время от времени от него долетал замшелый, но и приятный мужицкий запах: курево, древесная стружка, какой-то крепкий и будто выдержанный на травах алкоголь, с лесным, мховым эхом.
— Я ж с собакой гулять шел, — объяснял мужик. — А тут это. Ты из пострадавших?
Яна кивнула.
— Будешь, — он протянул ей вытащенную из-за пазухи фляжку. — Сам гоню. И настаиваю. На клюкве, на черносливе, на дубовой щепе. Этот на корне калгана. Бери, бери!
Яна безропотно взяла.
— Да сделай ты, не бойся, глотка два. А лучше — три. Калган раньше «русский корень» называли, в нем сила — от нечистого духа очищает. Грехов решительну, недугов лечительну, демонов губительну. Поняла?
Яна, которая ничего не понимала, да и не хотела сейчас понимать, отпила из фляжки. Аромат самогона, имбиря, полыни и еще чего-то непонятного, противного и обдирающего горло, полыхнул в носоглотке и ноздрях. Ее передернуло. Но уже через полминуты мир будто ожил, стал объемным и потек, подхватывая и ее с собой, и это течение было новым и неповторимо освежающим, будто на нее на холодной московской улице вдруг подул морской бриз.
— Ну вот! – одобрительно сказал мужик, — Хоть порозовела.
В забегаловке «Донер кебаб», несмотря на убогую пластиковую мебель, было уютно: светло, сухо и, главное, тепло. Зеленые стены и пол, светящиеся холодильники с лимонадом. И будто не было за углом горящего театра.
— Сырную или обычную? — спросил ее мужик.
— Обычную, — сказала Яна.
— И чая нам дайте сразу. Горячего. Большой стакан. И пива ноль пять, нефильтрованного.
Пока щуплый таджик закручивал в лаваши мясо, капусту и овощи, Яна смотрела, как крутится, равномерно прожариваясь на вертеле, нанизанное и спрессованное мясо. Оно было одновременно аппетитным и отвратительным, будто какое-то жертвоприношение мрачному богу, которое, тем не менее, вкусно пахло. Яна попыталась понять, что это за животное, которое вот так спрессовали, нанизали и равномерно обстругивают по печеным и текущим жиром бокам. Задев столик, мужик уселся на пластиковый стул. Собака забралась под стол.
— Че там случилось? — махнул он в сторону театра.
Яна пожала плечами.
— Ох и красивая ты, просто смерть! — разглядел он вдруг Яну. – Замерзла?
Она сидела, обхватив бумажный стакан ладонями. Стесняясь поднять на мужика глаза, она смотрела, как расходится в кипятке заварка. Она вообще как-то вся переключилась на сиюминутные впечатления, которые открылись вдруг новой красотой. Вот дверь открылась и звонок так тонко и приятно запел, будто ударил серебряным молоточком по слуховым нервам, вот хромой голубь за окном, который до этого безразлично сидел, увидел что-то у мусорки, вытянул голову и, прихрамывая, побежал, а Яне вдруг стало его жалко.
— Шаурма готов!
Мужик пошел к прилавку и вернулся с двумя свертками. Один дал Яне. Она держала большой хлебный конверт, не зная, как удобнее за него приняться, откуда откусить. Монро решила напомнить о себе и ткнулась мордой Яне под локоть. Шаурма выскользнула из целлофанового пакета, кувырнулась, забрызгав красноватым соусом ей джинсы, и плюхнулась на пол.
— Ах, — обреченно вскрикнула Яна. Она смотрела на распластанную на кафельном полу маленькую, запеленатую в лаваш, похожую на младенчика, еду, и слезы горечи щипали ей переносицу.
— Ах ты ж, дурында блохастая, — добродушно выругался мужик на собаку и протянул Яне свою порцию. – Я еще закажу. А ты, скотина ушастая, — он погрозил собаке. — Ешь теперь, троглодитка. Дома тебя накажу.
В кафе зашли еще посетители, и с улицы донеслись вой сирены и шум машин, привычный гул большого города. Собака под столом чавкала и вздрагивала. Дрожала и Яна, держа руками, теперь крепко, в обхват, свою хлебную куколку. От шаурмы шел запах огурцов, чеснока, майонезного соуса, поджаренной курицы, измятой до изнеможения капусты и той неопрятной, но питательной жизни, которая есть во всякой вредной, но несказанно вкусной еде. Яна откусила, сколько смогла, закрыла глаза и стала жевать. По щекам ее потекли прозрачные, облегчающие душу слезы. Горячий и жирный мясной сок с кислинкой помидора и свежестью огурца заполнили рот. Как это было вкусно! Яна вся сконцентрировалась на еде. И пока жевала, что-то внутри нее успокаивалось и смирялось. Что ж, теперь ее посадят. Волноваться больше не о чем. Остается только спокойно ждать.
— Э, ты чего? Плачешь? — мужик стоял рядом со столиком, приоткрыв рот. Он уже успел откусить половину новой, теперь уже сырной, в ярко-оранжевом лаваше, шаурмы, и губы его были вымазаны майонезом.
P.S.
— Вот она, — охранник театра, лысый мужчина средних лет, показывал Леониду Захаровичу запись с камеры. В кабинете пахло гарью и мокрым тряпьем. В углу был свален театральный хлам: куски декораций, реквизит, уцелевшая мебель, залитая водой при тушении пожара. Шкаф с книгами, закрытый пленкой, скособочился. Местами вздыбился и пошел волнами паркет.
На мониторе компьютера, который чудом не пострадал, Леонид Захарович видел, как Яна облила себя из пузырька, как подожгла соседнее сиденье.
— Следователь запросил видео. Я думаю, дай гляну сперва. А тут такое! — пояснял охранник. — Вот она, пироманка!
— Запись я у себя оставлю. Копии еще есть?
— Нету.
— Отлично. Для полиции — камера на балконе не работала. Понял?
— Леонид Захарович, да как так?
Тот тяжело вздохнул, глядя на охранника, как на несусветного олуха, которому все нужно объяснять.
— Если мы начнем с этой сумасшедшей судиться, все растянется хрен знает на сколько лет. А нам уже давно от Министерства ремонт обещан. Или ты хочешь работу потерять?
— Да я…
— Театр загорелся из-за неисправной проводки. Зданию требовался капитальный ремонт. Слава богу, обошлось без жертв. Под мою ответственность. И, естественно, полная секретность.
— Понял.
Собирая и упаковывая папки с бухгалтерией, договора, инсценировки и другие бумаги, Леонид Захарович думал про Яну. А ведь с ней явно что-то не так. Какие-то отклонения. Психопатка. Странное дело, Леонид Захарович совсем не злился на нее. Да, на неопределенное время отменяются показы в Москве. А, может, выделят временное помещение — все же не последний человек, с министром культуры знаком лично. Зато, наконец, начнется капитальный ремонт, на который уже несколько лет не могли решиться. Дуре этой надо спасибо сказать. Но и она должна сказать спасибо. Он все же выполнил обещание, помог.
КОНЕЦ