Возле метро продают всякие мелочи: цветы, овощи, зелень, часики, расчески, вязаные носки, игрушки, майки и футболки, снова цветы. Торговки сидят длинным не очень ровным рядком. Возле старушки, продающей пучки увядшего лука, стоит низенький столик, уставленный вазами, в зеленоватой и душной воде которых чего только нет. Над вазами сказочные облака астр, тюльпанов, роз и георгинов млеют на солнце. Люди все больше проходят и останавливаются нечасто. Шумят голоса, белеют разных оттенков обнаженные плечи, локти, шеи, голени.
Обвешанная желтыми картонками женщина ходит перед всеми этими столиками и просто подстилками, на которых лежит товар, и повторяет в сползающий по щеке изогнутый как «С» микрофон.
- А-а-автошкола, студентам скидки, срок а-абучения…
Женщина эта здесь всех знает. Промоутеры, проводящие ежедневно п четыре унылых часа напротив дверей метро, здороваются с ней. Когда появляется новичок – она первая кивает ему ободряюще. Ничто из происходящего на площади не скроется от нее. Она живо интересуется коммерческими успехами торговок. Когда одной удается оформить выгодную сделку, душа этой всеведущей женщины в желтых табличках радуется, и солнце тогда тоже как будто радуется, так что от всеобщей радости этой вода в вазах становится такой теплой, что в ней можно бы заваривать чай. Никто, впрочем, не заваривает.
Нередко, отведши микрофон от широких своих губ, над верхней из которых торчат несколько жестких черных волосков, она кивает чуть снисходительно приятельнице своей:
- Ну что, Семеновна, как у тебя?
- Да так, Танечка, так…
- Ну как?
- Так, раком об косяк! – добродушно ухмыляется Семеновна, сильно щуря жирные глазки, потому что как ни объемиста Танечкина прическа, но и ее не хватает, чтобы целиком заслонить солнце.
Танечка, или Татьяна Николаевна, как называют ее двое бездомных, ютящихся в нише слева от выхода из метро, которых она подкармливает иногда, отходит, покачивает головой и негромко, мягко говорит:
- А-автошкола, студентам скидки…
Но что-то не так с ее голосом. Она повторяет:
- …скидки…
И чувствует – не то. Что-то изменилось. Прежде она звучала иначе, и громче, и сочнее. Прежде… Прежде, когда она только утроилась сюда, то даже испугалась сначала, услышав, как громко теперь может говорить. Голос ее стал немножко другим – чуть более плоским, что ли, и ей поначалу совсем не понравилось, но потом она привыкла, так что даже дома ей стало не очень уютно говорить обычным своим голосом, а на работе можно было даже совсем не стараться, только подкрутить колесико… Она нащупала колесико и покрутила его.
- А-автошкола…
Голос звучал нехорошо, тихо. Она в растерянности моргнула, зачем-то оглянулась, но вдруг вспомнила и пальчиком, ноготь на котором был розовый и гладкий, только тоненькая белая полоска у самого основания его виднелась, подвела микрофон повлажневшим от беспокойства губам и ласково произнесла:
- … обучение на водительские права… категории а, бэ, цэ…
Другое дело! Довольная, она улыбнулась и кивнула попавшемуся на глаза промоутеру Саше.
Саша этот то появлялся, то исчезал. Он ходил кругами по всей площади, и она этого не одобряла. Еще он не выпускал телефон из рук, и этого она не одобряла тоже. У нее у самой был, конечно, телефон, сенсорный: с большим и гладким экраном, но она его носила в чехольчике и доставала только когда звонили, или если ей самой надо было позвонить. Но в таких случаях она отходила в укромное местечко, потому что ничего не стоит какому-нибудь хулигану выхватить и у…убежать, а ей потом как быть? А мальчик этот, что он, если у нее выхватят, погонится он? Нет уж. Хотя мальчик… Да, мальчик он был хороший. Она это поняла в тот самый день, когда он здесь появился, недели две назад это было. Худенький, кривоплечий, и футболка на нем висела как на вешалке, да и сама футболка была какая-то грубая, мешковатая и совсем не по фигуре. Татьяна Николаевна не раз спрашивала себя, живы ли у этого мальчика родители и почему-то всегда думала, или даже чувствовала, что нет, и что наверняка он круглый сирота, и наполнялась к нему поэтому глубоким сочувствием. Она даже вздыхала, и так глубоко, что динамик у пояса ее хрипел, словно проглотив сильный порыв ветра. Впрочем, так ведь оно и было. Вздохнула она и теперь, но прикрыла динамик мягкой, полной ладошкой.
Она пошла обратно вдоль ряда торговок. Саша устало и раздраженно глядел на розоватую, бывшую некогда красной, букву «А», начерченную на покачивавшейся ее желтой спине. Из-за широкой полупустой спины этой появлялись разные люди, которым Саша завидовал, которых Саша не любил. Некоторые брали у него рекламку, некоторые задевали его взглядом и продолжали пути свои в некотором кратковременном изумлении, потому что Сашино лицо имело такое выражение, будто ему очень плохо.
Саше оставался еще час или около того. Ему действительно было очень скучно, и несколько оживлялся он только замечая стройную фигурку в легком летнем платье, или когда тонкие белые пальчики случайно прикасались к трепещущему и перегибающемуся в его пальцах листку. Впрочем, Саша понимал, что прикосновение это случайно и ничего не значит. Он протягивал листок направо и налево, потом вытягивал из пачки, которую держал в левой руке, новый листок и его тоже протягивал. Он слушал монотонный шум голосов и шагов, и повторяющиеся фразы, каждый раз, каждый раз.
- А-а-втошкола…
- Цветочки…
- Блузочки-маечки-девочки-подходите…
- На-аушнки-изарядки-и-па-асто-о-рублей… - доносилось с площади. – На-андроид-и-и-на-айфон!..
Саша смотрел на старушек и ему казалось, что они тоже что-то говорят, и его раздражали их в какой-то бесконечной тревоге сжатые губы, раздражало выражение ожидания и страха на потных морщинистых лицах. Ничтожества. Ничего не добились. Все они, все до единой никому не были нужны и Сашу бесило, что они этого не понимают. Иногда он думал, что неплохо было бы двум полицейским, стоящим в тени торгового центра, разогнать всех этих бабок… Очистить площадь от них… Всех сгонят, и пойдут эти бабки упрашивать, чтобы их оставили, но нет – всех арестовать за… за бродяжниче
Он старался думать о пальцах девушки, прикоснувшихся к его руке, но и об этом долго думать было скучно и уже помимо воли своей он слышал надтреснутые голоса, повторяющие:
- Цветочки, подходите…
- Овощи, зелень…
- Пожалуйста…
Слушая эти глухие, умоляющие, как будто милостыню просящие, голоса, Саша морщился и сжимал зубы. Пожалуйста. Цветочки. Пожалуйста, бл..ть. Он запретил бы им даже думать это слово.
- Купите букетик…
Одна старушка сидела на крошечном, совсем под ней, хотя она была сильно худа, незаметном складном стульчике. На сером шерстяном платке, покрывавшем ей колени, лежали два букетика ромашек. Старушка то и дело слабо поднимала их и говорила едва слышно:
- Купите букетик… Пожалуйста!
Саша видел, что никто не останавливается и покусывал губы. Он смотрел на людей, что спешили мимо. Некоторые прохожие нахмурено отворачивались, некоторые заслонялись ладонью.
- Купите…
Он не знал, кто ему больше неприятен, старушка эта, у которая была вся такая сухая и морщинистая, явно отжившая свое и бесполезно задерживающаяся на свете, или прохожие, которые, как ему казалось, равно не замечали ни его, ни ее.
Он почувствовал даже досаду, когда одна женщина остановилась возле старушки. Ей было тел пятьдесят, она была невысокая, немножко даже полноватая, в плотном безрукавом платье рыжего, как краешек раскаленного неба, или как грейпфрут, цвета, с золотисто-пепельными волосами, зачесанными за уши. Своей остановкой она вызвала небольшое возмущение потока, и какой-то молодой человек чуть было даже на нее не налетел, а Саша подумал, что так ей и надо.
Старушка, увидев женщину эту, вздрогнула и подняла перед собой букетик. Головки ромашек несильно дрожали.
- Купите, пожалуйста!.. – попросила она очень тихо. Женщина наклонилась к ней, показывая, что не расслышала.
- Полевые цветочки. – продолжала старушка и добавила жалобно. – Купите хоть за сколько… Я целый день здесь сижу, никто не покупает.
Саша поморщился и отвернулся, а женщина взяла букетик, поднесла к губам. Старушка смотрела на нее и тихо говорила:
- Я хотела пирожок… В киоске. – она указала на булочный ларек за метро. -А никто не покупает…
Женщина положила букетик обратно ей на покрытые шерстяным платком колени – сухие коричневые руки слабо прижали его – и полезла в свою темно-синюю кожаную сумочку.
- Сколько вы хотите? – сказала она, раскрывая кошелек.
- Да сколько не жалко… - пролепетала старушка. – Сколько дадите…
Женщина нахмурилась. За спиной у нее проходило безостановочное движение, а она стояла неудобно, перекинув сумочку с плеча на живот.
- Нет, но все-таки? Сколько букетик стоит?
- Сколько дадите, столько и… - повторила старушка, глядя на поникшие ромашки.
Женщина поиграла в длинном вишневом кошельке пальцами, достала ровные, новые сто рублей и протянула.
- Хорошо?
- Спасибо! – пробормотала старушка и мелко затрясла головой, торопливо обвязывая букетик какой-то бесцветной атласной ленточкой.
Женщина оглянулась и, немного присев, положила деньги ей на колени, которые она тут же подняла. Пальцы ее еще сильнее затряслись, стараясь завязать красивый узел.
Наконец он справилась с ленточкой и протянула женщине букет.
- Спасибо… - начала было она, но женщина ее перебила:
- Вам спасибо! – и быстро отошла в сторону, пряча кошелек и поправляя сумочку на плече. Затем она поднесла ромашечные головки к губам и растворилась в потоке, но прежде случилось кое-что.
Саша наблюдал за ней, и невольно протягивал ей лично рекламку, когда она проходила мимо. Но она рекламку заметила не сразу, а когда заметила и хотела взять – он уже отвернулся.
Потом он успел посмотреть ей вслед. Блестящие вишневые туфли с короткими толстыми каблуками.
Старушка уже запихивала оставшийся букетик в грязно-серый тканевый пакет, сильно растянутый, а когда из пакета остались торчать только легкомысленные личики ромашек, то она встала, сложила стульчик и тоже сунула его в пакет – одна ножка стульчика показалась снизу – пакет был дырявый. Старушка повесила пакет себе на плечо и, согнувшись так, что руки ее, в одной из которых она держала сто рублей, свисали чуть не до колен, пошла к ларьку, на остекленных полках которого разложены были всякие пирожки. Саша отвернулся.
- На-аушники-изарядки-и…
Он взглянул на пачку своих листовок и медленно разделили ее на две половины, одну из которых торопливо сунул в задний карман, а вторую с осторожностью поместил в левый передний, но не до конца, а наполовину. Края листовок повисли, дрожа от движений его тела. Саша попробовал двумя пальцами вытащить одни листик, и тот выскользнул довольно легко и оказался в его пальцах, готовый к раздаче. Теперь одна рука у Саши была свободна, так что он достал из правого кармана телефон и закрыл рекламкой экран, чтобы не отсвечивал. Большим пальцем он привычно провел снизу вверх, затем трижды коротко прикоснулся и снова принялся скользить пальцем, словно раскручивая какое-то колесо. Но долго раскручивать не получилось – телефон пискнул и на экране появилась рамочка с предупреждением. Саша тихо цокнул губами и языком.
- А-а-автошко-ола-а…
Стоять тут еще час без перерывов и без телефона ему совсем не улыбалось. Надо было дома зарядить. Дурак. Он развернулся и медленно пошел к дольнему входу в торговый центр. Если что скажу в туалет ходил. Это ведь не могут запретить. Еще два круга. Полузакрыв глаза он шел в том, что казалось ему пестротой, и все его обгоняли, мелькали с разных сторон, смыкались, скрещивались впереди пестрой сеткой, двумя сетками, которые словно кто-то одну за другой лениво водил. Листовки с неслышным скрипом выскальзывали из его пальцев одна за другой, куда-то исчезали. Он доставал новые. Может быть ему выпишут премию за то, что он больше всех раздал.
Исподлобья он глядел на темную полосу – тень от крыши торгового центра – и считал шаги. Шесть, пять… Кто-то задел его плечом. Он покачнулся, взглянул: ушагивала, спеша затеряться в толпе, серо-серая – джинсы-футболка – фигура, синий с тонкой рыжей, словно закатное солнце в щель меж плотных штор, полосой рюкзак. Тонкая белая рука с крупным изумрудным жуком на запястье. Стройная, худая, хрупкая брюнетка с остреньким подбородком прошагала мимо как будто обиженно. Саша шагнул в тень. Потолок и здесь, площадь как будто загибается… и крутится, как колесо, а все бегут… Экран телефона – крошечная верхняя полоска огромного колеса. Он крутит это колесо большим пальцем, а она крутится – и все оно здесь, вот, он в нем. Саша поморщился, преодолевая приступ тошноты. Ударить, разбить, сломать, чтобы треснуло. Как Халк во втором фильме. Перед прозрачной, в цветных объявлениях-плакатах дверью тянулись киноафиши, тускло блестели. Халк! И удар кулаками по асфальту, поползла трещина.
Саша прошел наискось к афишам, перерезая пути прохожим, и остановился перед шестью плакатами в ряд, киноафишей, собственно. Одна привлекла его внимание – он усмехнулся на подведенные глаза героя и белое, безбровое лицо героини. Он потел свою бровь. Действительно, не видел еще. Сходить? Сходи-ить. Может… Прохладный зал, запах попкорна, мягкие, покачивающиеся кресла. Футболки, платья мокрые пятна… Желто-розового цвета комбинезон без рукавов, а на спине огромный вырез, до самого низа, и белеет волнующе тугая полоска бюстгалтера.
Девушка в сине-красным в мелкую клетку брюках, в белой блузе, глубоко расстегнутой, просвечивающей розовой полосой. Девушка с ядовито-голубой прядью, небольшой и упругой грудью, тонкой талией, изящным изгибом спины. Поясница, животик. Проколотый пупок. Белеют худые плечи, матовые, в едва заметных капельках.
Жара. Обнажаются все. Свободной рукой он постукивал по карману, где плоский выступ телефона влажно терся о бедро сквозь тонкую, теплую, шершавую ткань. Взгляд его блуждал, усталый и раздраженный.
Белые и мягкие, загорелые, жилистые пальцы брали их. Сверкали кольца, цепочки, часы, жирные щеки, тонкие губы, жидкие пряди мышиного цвета волос. На дужках очков висела дугою, болталась веревочка, тесемочка, ниточка – висели и огибали полную белую шею. Полная в крупных складках рука взяла, протянулась, остановилась. Маленькие глазки из-под поблескивающих в серебристой тени очков. Очи были длинные, овальные и стекла на них были пыльные. Прочитала, перевернула. Сейчас начнет расспрашивать. А вы не скажете… А это, это… А матрасы ортопедические у вас есть? Стоит, читает. Она стояла, читала, потом скомкала рекламку и прошла мимо, воздух вокруг нее словно колыхался, сама она колыхалась, покачивалась. Она подошла к тусклой стеклянной двери, потянула. Дверь открылась, медленно покатилась обратно, скрывая белыми бликами крупную фигуру ее. Сашу прикрыл свисающие из кармана листовки ладонью и взглянул на афишу. Да. Отличный фильмец. Надо бы… Поскорее бы еще противостояние. И новый Тор. И… Он вытянул телефон из кармана, взглянул на экран и поморщился, с досадою стуча указательным пальцем по задней крышке. Нет, надо беречь, потом… Фу ты, весь карман мокрый.
Протягивались, скрещивались, проходили мимо, протягивались и проходили. Серый джинсы, блузка свободная, серые, белая-белая, золотистый водопад волос. Ноги длинные, мягкие, дрожащие от шагов бедра. Джинсовые шортики. Бедра, блестящие матово. Машку за ляжку. Обхватить, потискать. Хонка-хонка. Бедра, ляхи. Саша изогнул до боли шею, провожая взглядом их. Картинка. Парень провожает взглядом фигуристую девицу, а другая возмущенно приоткрыла рот – ревнует. Шортики обтягивая мясистую, сочную. Может быть потому и хочется пухлых, что я худой. Саша скрестил ноги, опустил руку с рекламкой к поясу. Хорошо длинную футболку надел. Только кажется, что не видно. Джинсы такие, со складкой. Точно закрывает? Он поднял плечи, опустил незаметно голову. Серая мешковатая футболка свободно спускалась, закрывая ширинку. Думай о дохлой крысе. Новые серии, наверное, уже. Надо проверить. Он прижал рукой карман, поднялся на носочки. Вот она. Опять. За ней? Все. Он усилием оторвал взгляд, скользнул последний раз по афише, отвернулся, но замер в секундном замешательстве. Прямо на него шагала девушка. Легкая черная блузка, темные брюки, тонкие, обнаженные щиколотки. Нос с горбинкой и черно-синие ежевичные волосы до шеи, красиво уложенные направо. В кольцах тонкая рука. Саша глупо уставился на нее и глядел, как она прошла перед рядом афиш, как потянула прозрачную дверь и исчезла за ней. Что-то очень знакомое. Как будто уже… Где? В универе? Или где-то…. Саша опустил голову и схватил себя четырьмя пальцами за подбородок. Поворачиваясь идти. В каком-то фильме, да? Пошел медленно, глядя под ноги себе. Нет, не в школе. Он обернулся – но она уже скрылась, запомнил: были короткие каблуки. Белая теплая рука с золотым браслетом, выросшая из выреза белоснежной маечки; рука с ногтем индиго цвета, нежно-розовой рубашки манжета, рубашки, прилипшей к мускулистой спине. Нежными волнами всплывали изгибы какой-то жалостливой мелодии. Может он с тем саксофонистом родственники?
- А-а-автошкола… - донеслось словно эхом прошлого, недавно забытого, пропавшего, утонувшего. Саша вдруг забыл втянуть очередную рекламку из кармана и поморщился. Исключат меня. Казарма, приказы. Надо было все же ходить… Надо было. Мог ведь. Мама бы сказала: напрогуливался. Саша зажмурился на мгновение. Заплачу и все. Все уже купили. Даже если нет: если я буду все лето работать, то военник куплю.
Он пошел дальше, опустив голову, стараясь ничего не слушать. На асфальте в черных пятнах, в выбоинах и длинных трещинах и между ними белели, желтели, розовели выцветшие надписи. Тоже реклама. А виолончель – большая скрипка. Играла что-то такое. Какую-то классику. Опустив глаза. Отдых, любовь, списание долгов. Сначала отдыхаешь, любишь отдыхать, потом… любовь, а потом с тебя списывают за это все долги. Или ты, чтобы за все расплатиться, идешь списывать. Может и… Нет, меня не возьмут, я слабый. Клопы-тараканы, света, компьютерный мастер, люба, любава, любаша, любовь… С затухающе-возрастающим гулом катился горячий, душный проспект. За спиной мешались голоса, выплывали распухшие фразы. Люба, любаша, любовь. Ноги мелькали со всех сторон.
- Берем-не берем, - отрывисто говорила женщина в потертых темно-синих рабочих джинсах и растянутой розовой футболке, прижимая к красному уху телефон. – Откроем, проверим. Алло! Слышишь? Ну откроем, высаживать надо, потому что тепло. А? Что? Нет, ты слушай, что я… вот… и…
Затрелестело вдалеке и тут же на переходе стало пестро. Грязно-белые раскрашенные коробки маршруток гудели, ворчали, ждали приоткрытыми дверями, а внутри – млели от жары. Мимо пробежал, протопал тяжелый…
Проспект тянулся, тонул в сверкающих башнях, в рикошетах стекол, в ослепительном свете. В бесконечной дали два ленивых облачка томно таяли в топленой молочной лазури.
Тонкие, узловатые пальцы, жидкий пучок волос на затылке., высокая, обтянутая тонкой тугой блузкой грудь. Выцветший бледно-розовый зонт, под которым столик с желтыми лотерейными барабанами, потертая надпись, надписи, рекламы, а он в том же деле, право, лево. Асфальт желтый и сухой. Саша остановился, огляделся. А друг он придет проверять? Стоит, ищет. Плевать. Позвонит. У меня же телефон… На час хватит, если не смотреть. Это с аккумулятором проблемы. Последние двадцать процентов мгновенно слетают. Двадцать четыре часа. Выбоина, ямы высохли, в них, после дождя… Приду домой – опущу лицо в холодную воду, ледяную, чтобы лоб сводило. Надо купить сейчас. Или уже сразу в кино. Да, так можно. Он мне заплатит пятьсот, плюс сто двадцать. Да, шестьсот. Да. Саша поднял глаза на четко вычерченную на бесцветном небе глухую серую стену. Глаза заслезились, он опустил их и прикрыл ладонью. Зарябило. Словно залитая золотом дрожащая кожа пруда, словно… Прикрыл глаза. Запах краски, наивно зеленые брюки. Как же хочется, чтобы у меня девушка была. Еще десять шагов – и все.
Он был почти на самом углу площади. Там, на трапеции, вытемненной свежим асфальтом, толпились голуби, пестрели движением. Двойной смысл. Нина Львовна бросала им из тонкого прозрачного пакетика хлебные крошки. Голуби мельтешили, стучали ключами по испещренному белыми пятнышками асфальту. Солнце серебрило тонкие жидкие волосы бабки, кормящей их, и высвечивало серые спины голубей, которые рябили, как колышущаяся солнечная дорожка на заливе. Сероватые тела, перламутровые шеи и сливающиеся с асфальтом тонкие клювы. Или белые, с желтоватыми пятнами. Альбиносы. Красные глаза. Один из серых голубей вдруг завертелся, упершись кончиком клюва, как циркульной иглой, соседи посмотрели на него с глупым удивлением в темно-рыжих злых глазах, но тут же отвернулись, вернувшись к своим крошкам. Маша, Наргиз, Гули, Лена… Саша замер, уставившись на край выбоины, край осыпавшийся, зернистый… Не может этого быть. Точно лед. Осыпавшийся, зернистый срез был словно рыхлый, состоящий из множества кристалликов лед, который в апреле прибивает к пляжу на Заячьем острове и на который наступишь – рассыпается алмазной крошкой с сухим хрустом. Саша смотрел в комическом возмущении на этот лед, потом сделал шаг в сторону – и сверкание исчезло, остался обыкновенный асфальт. Бледно-серый и сухой. Обман чувств, обман зрения. Провести льдинкой по лбу.
Саша взглянул на перекресток. Машины, очень жаркие, катились, создавая духоту испускаемыми клубами невидимого дыма. Гремел на повороте, пуска усами искры, которые падали как крупная соль, красно-белый трамвай. Белыми бликами плыли гибкие текучие стекла. Хлопнуло что-то. Рельсы тянулись, скрещивались, сверкали. Прикоснешься – обожжешься. Колеса трамвая с сухим грохотом давили на них пыль.
- Так, че за бред? – говорил по телефону, смеясь, пробегающий мимо парень в светлой полосатой рубашке. – Ты можешь нормально говорить? Так. Иду…
Саша проводил его коротким, как движение кисти, когда пытаешься раскрутить и без того слитноспицее колесо, взглядом. Смешной. Гомик? Чтоб он…
- Понятно. – парень остановился. – Не перебиваю. Слушаю. Ага!
Он побежал дальше, впрочем, он не бежал, но всего лишь быстро шел, и длинные, зачесанные назад волосы его подпрыгивали всем объемом с каждым шагом его. Веселый. Смешно ему. Встречается с кем-то? Саше было обидно, что незнакомый парень с кем-то встречается, а не он. С девушкой, наверное, игривой. А она от него, конечно, в восторге. А может быть с другом. Лучшие друзья. Дай-ка подержу тебя… Поддержу. Друзьям нужна поддержка. На кого же она похожа? Друзья… Гордая какая-то. Учится, наверное, на каком-нибудь философском. Может все-таки самому сдать? Выпросить. А если он уедет, что тогда? Отпуск там, или… И все. На пары над было ходить. Еще дня четыре – и накоплю. Нет, на самом деле никакой опасности. С одним долгом не отчисляют… Еще логистика. Но там можно до сентября. Накоплю и сдам. Еще четыре дня.
В кино, получается, не идти? Саша цыкнул губами. Уже собрался, настроился… Лишний день поработаю, ничего. Мягкие кресла, прохладно. Сеансы посмотреть… Надо, надо. Ничего интересного. Деньги только тратить. Еще же туда надо что-то взять. С собой. Потом: нужно отдохнуть, расслабиться немного. Я работаю три, нет, четыре дня подряд, мне тяжело, надоело. Я имею право один раз отдохнуть, просто отвлечься, получить какое-то удовольствие. Потом лишний день отработаю, если надо. Он остановился, достал телефон, снова прикрыв свободной рукой выглядывающие из бокового кармана рекламки. Чтоб не думали, что он, он просто так, ничего. Его обходили. Кто-то усмехнулся за спиной сбоку, Саша услышал смешок. Стук каблука. Сверчок светофора.
Он провел указательным пальцем по верхней кромке экрана, снижая до минимума яркость, затем прикрыл от солнечных бликом ладонью, которой прежде прикрывал рекламки, экран. Потом выключу. А если он проверять приходил? Позвонил бы… нет пропущенных. Могут не отмечаться.
Вдруг он чуть не выронил телефон от сильного удара в плечо. Он, впрочем, тут же сжал телефон еще крепче и отступил немного, выходя из слишком оживленного движения. Надо все же идти. Он тронулся, изредка поднимая глаза, приблизив прикрытый ладонь телефон к самому лицу. Он хотел все же посмотреть сеансы, но попалась интересная, очень интересная новость о том, что «Зенит» уже почти договорился о трансфере колумбийского форварда, а это было очень даже, потому что и так выиграли чемпионат и вообще супер, если усилятся как следует. Саша на мгновение опустил телефон. Платье в черно-белых точках, белая шея. Сочно-синие джинсы, тяжелые ботинки, полосатая рубашка. Обтянутое пятнистой футболкой мужское тело с животиком. Новость интересная, да, любопытная новость. Уточнить. Он потянул ленту наверх и несколько картинок выплыли… плавно, приятно… Известный актер в лазурных волнах и Натали Портман в девяти ракурсах, девяти нарядах. Картинка «наберем сто тысяч лайков» и Саша поставил, он всегда ставил, для смеха. Роберто Манчини в пятьдесят один год, топ. «Призыв в самом разгаре, как законно получить военный билет» Закончился ведь, нет? Пятнадцатого. Контекстная. Потому что я искал когда-то? Побег из Шоушенка, Пекло-2007, Ненависть 1995, Зенит-чемпион, турнирная таблица английской премьер-лиги.
- На-а-аушники-и-зарь-я-а-дки-и-па-а-сто-о-ру-блей… - тянул низкий худой узбек за столиком с да, собственно, с наушниками и зарядными устройствами в небольших блестящих коробочках в пленке. Китайские. Все в Китае. Саша усмехнулся внутрь себя. Сломаются через день.
Он опустил руку с телефоном, с снова стал протягивать рекламки ортопедического салона «Ортовед» - белые листки с нежно-зелеными, как стебель одуванчика, буквами. Раздав штук десять, он оглянулся, вздохнул и снова погрузился в изучение новостной ленты. Ему было даже почти хорошо, только досадно немного, но досады этой, когда читал новости, он почти не замечал. Двенадцать процентов. Ничего. Лучше, чем ожидалось. Влажный и горячий. Ситуация с признанием гомеопатии лженаукой… Гоу по последней картинке… Мотивация от агента Купера.
Взвизгнули струны неверным движением смычка. Господи, когда она уже…
- Простите…
Затучала-задробила тележка. Женщина с тележкой. Женщина в штанах до колен, в легкой куртке поверх футболки, как ей не жарко? Большие груди свисают, трясутся. Большие, налитые… Любишь сочненьких? Саша поднял брови, вытянул две рекламки, протянул, так быстрее закончатся, посмотрел на экран. Да, надо. Агент Купер. Агент Кулер. Кофе это хорошо. Самое оно с утра. Ха. Как это он… Так спокойненько… Да. Потом сдашь, быстро выучишь. Да не парься, все успеешь. Время еще есть. Давай еще одну серию. Ха. Жиза, жиза! Саша ткнул пальцем, красное сердечко мигнуло, на сей раз искренне. Ага. Лучшие моменты матча. Статья: как перестать верить в свою уникальность и стать счастливым. Улыбка Бенедикта Камбербетча – восьмое чудо света. Киберскотч. Ватерпруф. Мистер Питч. Подробности возможного трансфера. Как думаете, станет ли усилением…
Он проводил веселым взглядом старушку с сереньким тканевым пакетом из которого торчали беззаботные ромашки. Старушка жевала серо-коричневый пирожок. Душны старушечий запах. Саша вдруг вспомнил и поморщился. Бабка. Труселя грязные. Вздрогнул от отвращения. Трахнул бы ее за миллион? Ммм…Может быть и… Противно, конечно… дал бы себя трахнуть огромному негру за миллион? Евро, конечно. Ммм… Ай!
-А! – воскликнул Саша, роняя от очередного удара в плечо телефон. Рекламки из кармана посыпались, но телефон он в воздухе поймал, выпрямился, желая высказать уже, но увидел перед собой что-то большое, плотное. При ближайшем рассмотрении это оказался жирный потный мужик лет сорока и седеющей щетиной.
- Извините… -пробормотал мужик. – Налетел… Вьющиеся короткие волосы его прилипли к круглому черепу. Видна была кожа.
- Ничего. – отозвался Саша уже опустившись на корточки и собирая рекламки.
Когда он выпрямился – толстяк уже исчез. Саша впихнул большую часть пачки обратно в карман, но несколько верхних листков помялись. Он скомкал их, быстро оглянувшись бросил в оказавшуюся рядом урну. Затем Саша вернулся к телефону. Свежие трансферные новости… Друзья… look, he made Rachel cry! Rachel always cries! Oh! That’s so not true! (crying) Муж приходит домой, застает жену с любовником… Так. Саша нахмурился. Для тупых. Все. Прекращать это. Надо отписаться. Анекдоты категории Б. Отписаться. Все. А не заметит он… Ну не станет ведь мусорные ведра разглядывать! Если что, так и скажу: смялись, выбросил: не раздавать же мятые!
Телефон коротко пискнул. Саша приблизил его к лицу, сильно поморщился и несколько раз мотнул большим пальцем по экрану, затем зажал указательным пальцем кнопку на верхней грани и, ощутив вибрацию, хотел всунуть телефон в правый боковой карман, но там торчали рекламки и пришлось сначала их достать и потом только спрятать телефон. Карман чувствовался немного растянутым от толстой пачки рекламок. Выглядело, наверное, не очень…
Саша остановился. Ничего, если он позвонит – я же на работе, не обязан отвечать. Если что- подойдет… На втором этаже МВидео был, там, наверное, можно попросить. Пока посмотрю расписание сеансов. Процентов десять успеет. Можно, пожалуйста… На жаре быстрее разряжается, это заметно. Он взглянул на дальний угол торгового центра. Минуты три туда, там минут десять. Если что – в туалет ходил. Или отработаю лишние полчаса. Если сеанс… Даже не узнать, если позвонит!..
Он сделал пару шагов и остановился, переступая с ноги на ногу. Третий этаж, значит еще минуты две. Туда, обратно. В большом зале… Года три назад уже это было, да? Тогда… Тогда еще Спалетти. Купят его все-таки? Трансферы любят тишину. Но если что-то говорят о трансфере, значит что-то да есть. Но теперь атака будет вообще огонь.
- Цве-е-еточки! – ворвалось в многошумный мир. – Цветочки, свежие, подходите дева-ачки…
- А-а-автошко-ола-а…
У выхода из метро стояли Женя с Вадимом. Первый держал тяжелый веер каталогов Орифлейм, второй розовые листки с рисунком розового кролика в углу. Оба молчали. Саша остановился рядом с ними, желая как будто заговорить, но лицо его дернулось напряженной гримасой и, опасаясь, что гримасу эту заметили, он отвернулся и болезненно взглянул на серую громадину торгового центра, которая его самого, казалось, придавила.
Девочка в розовом платьице с хвостиком на макушке. Мама – бесцветная, некогда красивая, должно быть. Низенькая пожилая женщина с обвисшими щеками, золотистая стружка волос на круглой крупной голове.
Некий мужчина стоял, читал рекламку, взятую от одного из тех. Его обходили, он покачивался неуклюже, как будто не понимая, что лучше бы в сторону и читай там, читатель. Кто-то задел его плечо. Задыхаясь.
- Я вот не понимаю таких… вот…
Девушка тяжело дышала рядом с ним.
- Мужучина, подходите, свежайшие цветочки!..
Лысоватый полный мужчина растерянно оглянулся, опустил листовку и медленно подошел к столику цветочницы.
-----------------------------------------------------------------------------------------------
p/s Если вам понравилась публикация - подписывайтесь на канал, это важно для меня! Спасибо!