Ей хотелось что-то сказать

Она взглянула на меня через плечо.

— Прости, — сказала она. — Я сейчас вернусь.

Можно позвонить кому-нибудь еще?

Мимо сверкающего огнями дома фагоцита, где теперь обитал Вилли, мы пешком возвращались в мой пустырь. Девять часов вечера, сухой, жаркий, безветренный. С неба, как слезы, капала теплая влага. Я смотрела на ее босые ноги. Я думала о том, что Вилли теперь уже не придется никогда возвращаться в тот район, где он всегда жил. Он переселился на окраину, к морю. И, быть может, теперь уже никогда не будет ходить на свою детскую площадку.

Около ее дома я рассталась с ней. Она всегда отличалась верностью и постоянством.

— В воскресенье мы не увидимся,  — сказала она мне.  — Могу я тебя кое о чем попросить?

— Да, конечно.

Она вдруг остановилась, словно споткнулась.

Я понимала, о чем она хочет попросить меня.

Ну, и что же?

И она сказала:

— Не приходи ко мне в воскресенье.

В ее глазах стояли слезы.

Наверное, в них стояли слезы и у меня, но я не заплакала. Мне казалось, что я уже привыкла к своей горькой участи.

Мы спустились по склону к морю, и я остановилась в нерешительности. Мы замолчали.

У меня было чувство, будто я стою между этими двумя точками. Между ним и ею. А, может быть, она стояла между нами обоими.

Возможно, я еще никогда не была так одинока, как в то воскресенье, когда мы стояли перед ней на этой пустынной темной улице.

Ей, наверное, тоже хотелось сказать мне что-то. Но, быть, может, ее слова так и не дошли бы до моего сознания, до той черты, где я стояла.

Потом, когда она ушла от меня, у меня было такое чувство, точно прошлое умерло, и с этого момента я жила уже только ожиданием воскресенья.

И вот я стояла в раздумье, так и оставшись стоять у ее дома. Потом я пошла прочь.

Когда я поднялась на склон, то почувствовала, будто кто-то стоит сзади. Я обернулась.

Передо мной стоял Вилли.

Он улыбался.