Она не могла смириться с тем, что отныне они обречены быть одинокими.

Когда-то, много лет назад, она просто захотела увидеть его, но он оказался для нее недосягаемым. В то время для нее не существовало иных мужчин, кроме тех, с кем она могла разделить постель. И вот теперь он лежал рядом, такой доступный...

И она, не удержавшись, с трудом проглотила подступивший к горлу комок. Ее душили слезы: она не могла смириться с тем, что отныне они обречены быть одинокими.

Но что будет, если она признается ему в этом? Что-нибудь помешает ее признанию? Она не выдержала.

— Послушай... — Она говорила едва слышно, и ей стало страшно. — Послушай меня, я люблю тебя!

Он, словно пораженный громом, резко вскочил с кровати.

Она, не сводя с него широко раскрытых глаз, опустилась на колени и уткнулась лбом в его пахнущее нафталином пальто.

Он долго молчал.

А потом спросил:

— Что ты хочешь? Чтобы я ушел?

— Нет... не уходи... Мне ничего не нужно, ни минуты...

— А как же...

Она была на грани обморока.

Тогда он взял ее за плечи и повернул к себе.

Губы его были нежны и ласкови. Он читал в ее глазах все, о чем она молчала.

Они оба были истощены до предела. И, страшась того, что может произойти, он не уходил, а она не смела поднять на него глаза.

С того дня он больше не приходил к ней. Никогда.

И теперь, когда он остался один, она не решалась даже заговорить с ним.

«О Боже, Молли!..» — думала про себя Молли, осторожно переставляя ноги по осыпающемуся, скользкому склону горы.

Карабкаясь по тропинке, она заметила в траве розу, упавшую с дерева. Она собиралась было сорвать цветок и спрятать его под шубой.

Милая, давай ты эту ночку переночуешь у нас, а завтра мы что-нибудь придумаем?

— Хорошо, — вдруг нерешительно улыбнулась она. — Только я ничем не могу тебе помочь, разве что...

Кажется, он был обрадован ее согласием.

И они уже не видели, что Софа, истощенная до предела, металась между ними, не в силах произнести ни слова и не в состоянии лечь спать.