"А между нами снег" 31 / 30 / 1
Лиля посмотрела вниз. Даже очень сильно наклонилась — не было выступа под окном. Она пыталась справиться с волнением. В комнате становилось холодно. И вдобавок к страху она начала замерзать. Дрожала, стояла у окна и думала, как ей поступить. До земли было далеко.
Лиля вспомнила, как Катя подвернула ногу после того как спускалась с окна. И вдруг Лиля заметила висящий на стене деревянный макет ружья. Она сняла его, подошла к окну, опустила вниз, пыталась нащупать выступ. И убедилась теперь окончательно. Выступа не было.
Лиля быстро захлопнула окно, запихала обратно выпавшую вату. Это действие заняло у неё очень много времени. Своими маленькими пальчиками Лиля заполняла ватой щели и плакала. Она не понимала, зачем Архип хотел её смерти. Ведь Лиля ничего плохого ему не сделала. Да и видела она его всего второй раз в жизни.
А он, получается, спас Богдана от волков, а её, Лилю, хотел убить.
Лиля вспомнила глаза этого слуги. Чистые, открытые, без капли ненависти. А голос был таким убедительным, таким добрым. Лиля не понимала, как ей теперь доверять людям.
Справившись с ватой, она легла на кровать, прижала коленки к груди. Сильно хотелось домой. Не в Покровское, а к отцу, к Ярине, даже к матушке хотелось.
Лиля вспоминала мать и стала сожалеть о том, что не была с ней близка, что когда та пыталась помочь дочери, дать совет или просто посекретничать, Лиля отталкивала её. А теперь хотелось встречи. Ведь Настасья столько лет жила в этой волчьей стае. Но тоже не выдержала…
— Маменька, — тихо шептала Лиля, — помоги мне с небес, я хочу домой. Я пойду в церковь, всё расскажу, попрошу защиты. Не хочу я больше быть замужем. Что со мной будет теперь?
Время от времени Лиля прислушивалась к шагам. Стало казаться, что в этом доме все вымерли. Никаких звуков. Полная тишина. Эта тишина пугала, заставляла ещё сильнее прижимать к себе коленки. Ещё никогда Лиле не было так страшно.
Наступил вечер, потом ночь. Лиля даже не ощущала чувство голода. Она то проваливалась в сон, то просыпалась и вскакивала с кровати. Несколько раз даже пришлось вспоминать, где она находится.
Утро было хмурым. Поднялся ветер, началась метель. Ветер свистел так сильно, как будто он вот-вот затянет Лилю в свой поток и унесёт далеко-далеко от всех людей. И Лиля впервые обрадовалась, что не сбежала. Не смогла бы она одна добраться домой.
Всё утро Лиля стучала в дверь. Ногами, руками била и кричала. Всё надеялась, что кто-то ей поможет. Даже Архип, тот участливый слуга, что хотел ей якобы помочь, больше не приходил предлагать помощь. Лиля потеряла счёт времени. Она, обессиленная, голодная лежала на кровати. Уже не было слёз, страха. Она просто ждала, что будет дальше.
***
Иван Григорьевич после смерти жены, после отъезда Ярины и любимой поварихи есть вообще перестал. Перебивался редко чем-то быстрым прямо на кухне и уходил в свой кабинет.
Тревожился за Лилю, за сына. Несмотря на то, что прекратил с Павлом всяческие связи. Но Иван Григорьевич всегда был в курсе всех его дел. За Павлом постоянно следили посменно четыре специально нанятых человека. Ежедневно они доносили Ивану Григорьевичу о каждом шаге, каждом слове, каждом действии Павла.
То же самое он планировал устроить и для Лили. И пока она не вернулась из свадебного путешествия, придумывал как бы это так устроить, чтобы не вызывать подозрений.
Он знал наверняка, что и Орловский будет всегда в курсе жизни своего сына. Но что-то внутри его останавливало от этого шага. Он представил себя на месте Павла, на месте Лили и стало как-то неприятно на душе.
Сам-то он не хотел, чтобы о нём кто-то докладывал, в рот заглядывал, ловя каждое слово или звук. Поэтому со слежкой за Лилей решил повременить.
В конце концов, у него в Покровском был верный друг Михаил и кормилица Ярина. Об их любовной связи ему донесли очень быстро. Иван Григорьевич, как ни странно, был рад этому безумно. После трагической гибели семьи Михаила, отчасти по его, Ивана Григорьевича вине, он радовался, что вечно хмурый Михаил обретёт счастье.
Сам Михаил не знал, похоже, что Иван причастен, потому как несколько раз спасал его от смерти в самые опасные моменты. Иван не любил вспоминать события своей бурной молодости. Да и не боялся уже, что это откроется чьему-то любопытному языку. В живых остался только он да Михаил.
И даже если бы кто-то копался в жизни Ивана Григорьевича, то из того прошлого ничего нельзя было уже выудить. И это радовало, потому как Орловский вряд ли согласился бы породниться.
Терял хватку Иван, пока он сидел днями и ночами в своём кабинете, среди племенных жеребцов началась какая-то болезнь. Ветеринары день за днём приходили к хозяину, чтобы доложить о делах, но их не пускали по приказу Ивана Григорьевича. Хозяин принимал только тех, кто следит за Павлом.
О бедствии Иван Григорьевич узнал неожиданно от служанки, которая пришла убирать кабинет. Она обычно молчала, как и все остальные слуги. А тут, подметая под столом, невнятное что-то пробормотала. Иван Григорьевич сделал вид, что не услышал и продолжил читать книгу, положив ноги на стол, чтобы не мешать служанке наводить порядок.
Она опять что-то пробормотала.
Иван уже отвлёкся от чтения и посмотрел на неё.
— Просили передать, что три карабаира на тот свет отправились. Бедные животинки отмучились.
Иван Григорьевич вскочил со стула, схватил служанку за плечи и начал трясти её сильно.
— Кто просил передать? — орал он.
А девушка словно в рот воды набрала, ни слова от страха не могла произнести. Тогда Иван Григорьевич отпустил её, вылетел из комнаты.
Внизу его дожидался ветеринар. Он сразу упал в ноги хозяину и произнёс:
— Ну наконец-то, Иван Григорич, я уже думал, не увижу вас. Ироды эти, — ветеринар указал на слуг и охранников, — не пускали к вам. Не положено, не положено… А как мне ещё доложить, что гибнут лошади. Новенькие погибли, другие болеют. Я вскрытие делал. Как будто отравили их. А я, вот те крест, сам лично готовлю, глаз с них не спускаю…
Иван Григорьевич со всей силы пнул ветеринара ногой, тот повалился на спину, закрыл лицо руками. Иван наклонился над ним, оторвал руки от лица и заорал:
— Как ты посмел молчать?
— Не молчал я, сидел тут несколько дней, вы сами приказали меня не пускать, — бормотал ветеринар.
— Я велел, велел не пускать. Но голова-то у тебя есть? Я на этих карабаиров целое состояние потратил. Их ни у кого нет больше. Только у меня… Сколько их осталось?
— Шесть, — пискляво ответил ветеринар, трое на небесах, двое при смерти.
— Поехали, — скомандовал Иван Григорьевич, — вставай быстрее.
Но ветеринар не нашёл в себе сил, и тогда Иван Григорьевич схватил его за ворот и волоком потащил на улицу.
Продолжение тут