В детстве у меня было любимое место. Крошечная мансарда на даче друзей родителей. Своей дачи у нас не было, и нас часто приглашали пожить летом у маминой подруги. В стародачном подмосковном поселке с высоченными елями и соснами, под заливистый лай бернского зененхунда с самыми умными в мире глазами мы с ее дочкой Варькой и росли.
Гулять за границей участка нам строго воспрещалось, так как на улицах властвовали, держа в страхе всех местных дачников, стаи бродячих собак. И вся наша жизнь свершалась на двадцати пяти сотках, огороженных прочным деревянным забором. Там были волшебные замки и рвы перед ними, таинственные рощи и тенистые яблоневые сады, клубничные нивы и малиновые тернии, самодельные качели и даже холщовый гамак, натянутый между двумя исполинскими соснами.
Время там текло по-особенному. То, медленно плавясь под полуденным зноем, обтекало нас, играющих в нелепых панамках в кубики на ступеньках бани. То вдруг спохватывалось и делало спринтерские рывки во время вечерних семейных игр в Маджонг. Милберн - тот самый зененхунд- будто глашатай задремавшего времени подскакивал в такие минуты под столом и, сметая с него хвостом деревянные костяшки китайцев, кружочков и преимущественных ветров, пронзал ночь заливистым лаем под всеобщие аплодисменты.
Тогда мы и отправлялись на мансарду. Точнее нас отправляли. Чтобы мы смотрели свои сказочные детские сны. Но стоило родителям закрыть нашу дверь со стеклянной сердцевиной и отправиться вниз, как на стенах, обитых вагонкой, просыпались десятки пар глаз. Деревянные зловещие глаза всех мыслимых форм и размеров следили за нами, тощими испуганными девчонками в байковых ночнушках. Сегодня, на вскидку, я бы сказала, что за мной и Варькой наблюдали среди прочих и тарантиновский Пай-мей, и печальный Дикий Ангел Натальи Орейро, и отчаявшийся Олдбой, и Ури с его кнопкой и чемоданом, и Голумн, и Саша Белый, и Эдвард Каллен, и, возможно, кот Леопольд и Майк Вазовский. Нам мерещилось, что глаза перешептываются в темноте и строят заговорщицкие планы, леденящие кровь. Долгими часами лежали мы в сумерках июньских подмосковных ночей, прижавшись друг к другу и находя все новые и новые лица с пугающими очами. В какой-то момент усталость все же брала свое и мы засыпали под отзвуки родительского смеха и приглушенный звон стаканов под абажуром внизу.
Проснувшись с трудом утром мы обнаруживали, что глаза все еще открыты и по-прежнему пристально смотрят на нас. При ярком свете взошедшего солнца их можно было разглядеть во всех подробностях. Каждое веко, каждый отек, каждую ресничку и даже каждый цвет теней. Но кому в здравом уме могло прийти в голову разглядывать уродливые родинки от спиленных сучков на сосновой вагонке, когда день сулил столько приключений и открытий в бескрайнем, каким он видится лишь в детстве, саду. И мы скорее бежали вниз по лестнице босиком, встречаемые Милберном и его ходящим ходуном от счастья хвостом.
«Все мы родом из детства». Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький принц»
Больше историй из детства и не только в телеграм-канале