Давно было подмечено, что солдаты, проведшие Великую Отечественную войну на передовой, неохотно рассказывали о том, что с ними происходило. В отличие от генералов и маршалов они не планировали больших операций, не командовали армиями и фронтами - они просто выносили на себе все тяготы войны, шли в атаку, выполняли приказы и умирали.
Об одном из таких приказов, стоившим жизни взводу солдат - приказу бессмысленному, но отданному и выполненному - поведал в своих мемуарах артиллерист Волховского фронта Николай Никулин. Благодаря его воспоминаниям, у нас есть редкая возможность увидеть то, о чем молчали уставшие от войны ветераны.
В августе 1943 года бои между войсками РККА и вермахта в районе Синявинских высот были в самом разгаре. Артиллеристы наряду с пехотой в самых горячих точках сражений. Земля на передовой настолько вздыблена от взрывов, что лошади не могут по ней идти. Солдатам приходится самим тянуть пушку до места дислокации. Пока они упираются из последних сил, навстречу им ползут с передовой "раненые, окровавленные и грязные, с изжелта-серыми лицами, запекшимися губами и лихорадочно блестящими глазами..."
Ночью закопались в землю недалеко от немцев. Сидят в ямах. Если вылезешь, тут же убьют. Впечатление такое, что ветер состоит из осколков. Солдаты развлекаются тем, что выставляют из ямы найденные на земле не годные для стрельбы ржавые автоматы прикладом кверху: чей скорей разобьет, тот выиграл…
Вдруг рядом падает немецкая мина. Ударившись в бруствер, она прокатывается по наклонной плоскости и застывает, готовая взорваться. Волосы становятся дыбом, по спине бегут мурашки. Вот-вот конец. Но проходит минута-другая, а взрыва нет. Не разорвалась! Редкое везение! Пока живём, а там, как бог даст.
После семи бессонных, изнурительных дней и ночей, лишившись одной пушки и закопав поглубже другую, пока она цела, солдаты получают тот самый приказ: расчёту велено выдвинуться на острие прорыва для поддержки пехоты. Рекогносцировка показывает, что немецкие пулемёты бьют по плацдарму с трёх. Не то что пушку тащить, человеку нельзя подняться.
Но приказ есть приказ - пушка во что бы то ни стало должна оказаться на месте. Куча солдат - двадцать один человек - двигаясь во весь рост (а как иначе, ведь пушку надо почти нести на руках, настолько изрыта земля!), тащат своё орудие через нейтральную полосу.
До немцев меньше ста метров. Они молчат, видимо, не понимая, что делают эти русские "камикадзе". Идти осталось совсем немного, но вдруг сзади раздаётся хлопок, и рядовой Никулин взлетает в воздух и теряет сознание. Очнулся он в глубокой воронке - рядом ни пушки, ни людей, только в воздухе витают клубы дыма. Раненый в руку, он вскакивает, бежит до траншеи и падает без чувств. Когда приходит в себя, пытается ползти в тыл. Кругом стоит невероятный грохот. Десятки снарядов рвутся там, где недавно стояла их пушка.
Левая рука болит от ранения и кровоточит. Велика вероятность заражения крови. Никулин постоянно теряет сознание. Вдруг обнаруживает себя в яме около другой пушки своей батареи. Сюда его притащили вчера. Оказывается, они наехали на противотанковый фугас и взорвались. Из двадцати одного человека осталось только двое.
У Никулина поднимается жар, переходящий в бред, но бой не остановить. Приходится стрелять. Прямой наводкой он и ещё один служивый бьют по дзоту противника. Немецкие мины постепенно накрывают их со всех сторон.
Нужно идти в тыл, но очень болит рука, разрывается голова и сил доползти до своих не хватит. А тут прямо на орудие идут немцы, человек сорок. Идут, не таясь, и галдят, очевидно, пьяные. Никулин наводит пушку через ствол, целится в пояс приближающимся и бьёт по ним картечью... По щитку пушки хлещут автоматные пули. Сосед ахнул и осел. Силы оставляют бойца, и он падает на землю.
Солнце заходит. Сзади раздаются крики. Наши бегут в атаку, страшно выпучив глазами и паля во все стороны из автоматов. Это спасение. Никулина подбирают санитары и уносят в медсанбат.