история третья - окончание,
(начало: https://zen.yandex.ru/media/id/5b1b99b2554bfa00a9799f8e/ivanov-i-drugie-tri-istorii-ne-iz-moei-jizni-60c9a73253530700cddf8d06 и https://zen.yandex.ru/media/id/5b1b99b2554bfa00a9799f8e/mat-v-dva-hoda-istoriia-vtoraia-60cd7679ece8c27acfa35175)
Я настолько освоился, что подал голос и заметил, что пересиживать на работе противно, но и ломать «предметы культурного досуга» даже не подследственного, а всего лишь разрабатываемого за то, что тот в шахматы допоздна играет, нехорошо.
Что-то я сказал не то. Кто замолчал, кто пожал плечами, мол, нехорошо-то оно нехорошо, но и фигуранту надо совесть иметь. Надо было что-то срочно предпринять и самое лучшее в такой ситуации – поднять тост за офицеров.
Cнова пошли разговоры про службу, в нужных местах я поддакивал, сокрушался или смеялся, и, дабы не засветиться, налегал на еду. Но сказка вышла недолгой:
– Кончай жрать, – обратился ко мне один из разведчиков, – скажи, что толку КСП то и дело менять?
– Точно! – рубанул я, – земли навозить, распахать её как следует и делу конец.
Повисла гнетущая тишина.
– Как это конспиративное помещение распахать? – тихо поинтересовался кто-то.
Отступать было некуда.
– КСП – контрольно-следовую полосу. Чтоб враг не прошел.
Один из гостей поинтересовался: как я оказался в их компании, из какого я управления: городского, областного или транспортного, или, судя по всему, из министерского главка?
– Журналист я, – заметил скромно, после чего у присутствующих выражение лица стало такое, словно им принесли долгожданное блюдо, сняли крышку, а под ней свернулась гадюка.
Сразу захотелось распрощаться, что я и сделал. С однокурсником-именинником столкнулся на лестнице, еще раз поздравил его и, сославшись на дела, заторопился домой. В темном подъезде некстати вспомнился шахматист. Не задержавшись, я выскочил и заторопился к метро. На всякий случай срезал дорогу, прошел двором, свернул в переулок и когда, запыхавшись, вышел к вестибюлю подземки, наткнулся на деда моего приятеля, поджидавшего меня с авоськой в руках.
– Долго шел, – заметил он, – верно дворами кружил?
Я только пожал плечами.
– Ждал тебя, чтобы сказать, тост за офицеров поднимал, сам погоны носишь, верю, что не станешь ребяткам за три рубля гонорара службу ломать. – Он помолчал. – Тайны в их рассказах никакой нет, профессиональные баечки. Давай-ка пройдемся…
Похоже, лекции в этот день должны были продолжиться. Темой станет – «Вот в наше время»… Редакцию журнала, где я служил, ветераны осаждали. Мы пошли по улице. На перекрестке долго стояли, пока не появился просвет в плотном автомобильном потоке.
– Вот в наше время, – посетовал дед, – машина проедет – оглянутся, взглядом проводят.
– Как же следили?
– На своих двоих. Разве только велосипед начальник выделит.
– А если преступник в машину сядет, как филеру следить?
– В какую машину? Частников почти не было. Такси – редкость. Только если в кузов грузовика запрыгнет, так и ты следом, как попутчик. Еще и поболтаешь о чем-нибудь. Только вот филер, слежка – слова не наши. Сексот, топтун… Истрепали их. Смысл убили. Внушали людям, что чуть ли не стыдно это. А чего постыдного, если объекты сплошь бандиты, да убийцы, у которых руки в крови?
– Ну а шахматист этот несчастный, там-то что тяжкого? И как вас называть тогда, если не филерами?
– Называй «наружкой», «разведкой», а что до того случая просто обидно ребятам было, что их на ерунду бросили, да еще и перерабатывать каждый день по нескольку часов за «пустышкой» приходилось. Что ж до тяжести этой, то в разные времена она по-разному и измерялась.
– У вас какое самое серьезное дело было? – поинтересовался я, предвкушая кровавую историю про Чикатило или банду «Черная кошка».
– У меня… – старик помолчал, – у меня самое тяжкое было, когда в блокаду в Ленинграде кладовщики крупу с базы килограммами выносили.
КИЛОГРАММ КРУПЫ
В первую блокадную зиму девять разведчиков службы наружного наблюдения НКВД умерли от голода и ран. Когда очередное конспиративное помещение разбомбили, новую «кукушку» в нарушение всех правил конспирации оборудовали на Дворцовой площади в здании Главного управления милиции. Здесь и жили. Нева рядом. Воду привезли, кипяточек сделали и сели у печки слушать очередное задание. Начальник краток:
– На барахолках сбывают продукты. Задержание продавцов толку не дает. Надо выходить на поставщиков, «взять адреса», откуда поступает на рынки товар.
Вот и весь инструктаж. Молодой разведчик толкнул задремавшего коллегу. Тот вопросительно глянул.
– По рынкам, за барыгами…
Дальше одеваться: пальто на себя. Еще одно. Ремнем, шарфом или веревкой перепоясаться. На ноги несколько носков и еще газетами обернуть. Валенки. Галоши нельзя – скрип выдаст. Лицо и руки жиром смазать, чтобы не отморозить.
Друг на друга посмотрели – серая кожа на лицах будто приросла к черепу, глаза запали, нос острый, рот огромный с сухими потрескавшимися губами – ленинградцы. И пошли.
Идет молодой разведчик с Дворцовой через арку Красной Армии (бывшая Генштаба) на Невский проспект. Проспект сугробами завален. Окна первых этажей, где магазины были, мешками с песком заложены, выше из форточек трубы буржуек торчат. Некоторые дома от взрыва бомбы или снаряда разворотило, стоят словно раскрытые – комнатами наружу.
У булочной очередь, стоят, обхватив локти впереди стоящего, прижавшись к нему. С трех часов ночи очередь занимают. Вот очередная пятерка в магазин зашла. Вышедшие пайку к себе прижимают.
В снегу тропинки протоптаны, по ним кто на санках пару досок везет, кто воду от проруби, а кто покойника. У гостиного двора в начале зимы человек упал, поднятую руку снегом заметало, пока она не исчезла в сугробе, с тех пор тропинка делает петлю в том месте.
Надпись на стене. «Граждане! Эта сторона улицы наиболее опасна при артобстреле». Надо перейти. Любит немец неожиданно выстрелить.
От гостиного по Садовой направо. Сколько еще идти? В мирное время минут десять, теперь не меньше получаса. Потихоньку, экономя силы, до площади, где толчется народ. Все, пришел, работаем.
На толкучке в ходу не деньги, натуральный обмен. Нужны людям печки-буржуйки, санки, валенки, табак, дрова. А главное – продукты.
Что отдают? Вещи, золото, антиквариат.
Замотанный так, что и лица не видно, старик что-то темное в банке протягивает:
– Земля с бадаевских, земля с бадаевских… – бормочет, как заклинание.
В первые дни блокады бадаевские продовольственные склады разбомбили. От пожара тонны сахара расплавились и вытекли, копают теперь сладкую землицу, в кипятке заваривают.
Вот, по лицу не понять, молодая женщина или старушка колечко на виду держит. Маленькое колечко, обручальное. За такое разве пайку дадут или могилу на кладбище выдолбят.
Идет между торгующими разведчик, смотрит, слушает разговоры.
– … умерли у них трое, на Пискаревское отвезли, а карточки остались, до конца месяца хлеб получать. Теперь выживут…
…слышь, на фронте хлеб от пуза, да суп с мясом… убьют так разом, все лучше, чем от голода доходить…
…плащ у него темный и сумка противогазная, крупу приносил и хлеб, у меня с «до войны» шкурка песцовая, на крупу бы ребенку сменяла…
Холодно как. Вот мужик в тулупе о чем-то с девушкой договаривается. Толстый мужик или просто надел на себя все, что дома было? И валенки у него хорошие. Рядом столб, привалился разведчик к нему, словно отдыхает.
Забрал мужик у девушки несколько пачек папирос. Довоенные! Получила она что-то в тряпку завернутое, в одном месте ткань съехала – мясо! Конины кусок. Повезло тебе девчонка!
Передохнул, оторвался разведчик от столба, снова через рынок бредет. Какой-то очкарик книги предлагает. Кому они сейчас нужны?! Жгут книги, чтобы согреться. А вот у женщины дурында – спрессованный после отжима масла подсолнечный жмых, у нее и покупателей уже двое.
А это что за пара? Стоп! Женщина, которая говорила, что у нее шкурка песцовая и мужчина – черный плащ поверх пальто и противогазная сумка через плечо. Уже сговорились. Шкурка – лапки в стороны торчат – мужику перешла, а в ответ, из-под полы, плотно набитый пакет. И сразу пошел мужик с рынка. Что в пакете? Крупа? Или какой товар на обмен? Пока выяснишь у женщины – объект упустишь, вон почесал, как сытый.
Разведчик, не отставая, двинулся следом. Была еще одна причина, по которой он его выделил и пошел за ним. Изо рта незнакомца при дыхании пар шел.
Назад по Садовой к Невскому. По тропинке между сугробами, надо двоих-троих прохожих между собой и наблюдаемым держать. Только что же он идет так быстро?! День-то зимний короткий, стемнеет, и потеряешь фигуранта. Хорошо, что остановился перед проспектом, видимо решает, куда свернуть. Ну а разведчику передохнуть пора, метров пятьсот ведь отмахали. Прислонился к стеночке. Окна заделаны, вывеска осталась – «ресторан». Ух-ты! Вот после войны завалиться сюда, да заказать сразу первое, второе и третье, а хлеб на столе без счета – бери, сколько хочешь.
Скрутило разведчика, сунул руку к груди, во внутреннем кармане довесочек к хлебной пайке лежит. Утром, пока инструктаж шел, подсушил на печке. Отломил половинку, под язык положил. Вторую загадал съесть, когда адрес снимет.
Мужик постоял и налево повернул в начало Невского, разведчик следом, да угол срезал, метров на двадцать путь сократил. Обогнал. В кармане кусок мела лежит. Когда наблюдаемый мимо проходил, чиркнул незаметно по рукаву. Теперь и в сумерках его не потеряешь. А черта на рукаве – сколько домов разрушено, подумает, зацепил где-то штукатурку, обычное дело.
Он и не заметил ничего, подумаешь, еще одного доходягу обогнал. Только все равно, на всякий случай, сменить облик надо. Достал разведчик из-под пальто мешок, понес перед собой. Так несут, если в нем что ценное, еда. Теперь если кто и глянет, то не на него, а на мешок. А в нем скомканная бумага да тряпки.
Быстро идет наблюдаемый, не может блокадник так ходить. Хорошо тропки узкие, не разбежишься, только бы недалеко за ним топать, а то сил не хватит. Пока тропка по проспекту между сугробов петляет, свернул разведчик в проходной двор. В доме до революции кондитерская Вольфа и Беранже была, Пушкин сюда захаживал, Лермонтов. Пирожные ели. Если выйти на Герцена и фигуранта не окажется, надо назад к Мойке идти или проходным на Гоголя. Да нет, вот он с противогазной сумкой на боку, двух женщин обошел, которые саночки с водой тянут.
Прошли Невский. Куда дальше? В Александровский сад, налево к Гороховой, направо к Неве? Направо? На мост? Как же по мосту-то идти? На него – в горочку подниматься. В холод на открытом ветру. Подождал разведчик, когда тот на мост выйдет, и спустился на лед. По дорожкам люди, как муравьи, что-то несут, тянут. Прорубь в стороне, вокруг лед с воды расплесканной намерз, к ней теперь только ползком подберешься.
На Неве корабли стоят. Слева большой, все три трубы в белый цвет покрасили, чтобы враг с воздуха не разглядел. Охраняют корабли, чтобы никто не приблизился, не узнал, где какой. Глупо. Все ленинградцы знают. И словно в подтверждение за мостом сверкнул огонь, грохот раздался. Крейсер Киров там. Получите, фашисты, подарок от Кирова!
Широка Нева. На набережную вровень с объектом пришел. Куда дальше? Только бы не на Петроградскую, тогда еще один мост переходить.
На Васильевский остров пошел, мимо зоологического музея, университета, академии художеств. В зоологическом музее окна фанерой забраны, в нем животных лишь чучела. В городе давно ни кошек, ни собак, воробьев и то переловили. Дворец Меншикова прошли, в нем стекла взрывной волной высажены. По дворцовым залам ветер снег гоняет.
Вот наблюдаемый направо свернул, на линии. К Андреевскому рынку направился – понял разведчик.
На Андреевском народу поменьше, чем на Сенном, вот он у женщины золотой браслет взял, на руках покачал, словно взвесил и в карман опустил. Повернулся так, чтобы из толпы его не видели, противогазную сумку расстегнул и достал буханку хлеба.
Все. Не зря разведчик топал, в голодном городе буханку, если и получают – так на большую семью. И с рынка он с браслетом не ушел, прошелся дальше между торгующими. С каким-то мужчиной сошелся. Часы у него взял, видно, что большие, карманные на цепочке. Что-то отдал. И сразу с рынка двинул.
Разведчик к мужчине подошел.
– Что? Что он тебе отдал? Чем расплатился?
Тот молчит, лицо серое, руки перед собой скрестил и прижал что-то в свертке – думает, добытое отнять хотят.
– Скажи, что выменял? – Разведчик смотрит вслед наблюдаемому, а тот удаляется. – Скажи, что, и я уйду!
– Лярд, две пачки.
Не догнать! Фигурант прибавил ходу, идет от Большого проспекта к Среднему, видно, что торопится. Сумерки уже. Вдали белой черта на рукаве мелькнула. Разведчик идет следом, одной рукой на стену дома опирается, чтобы не упасть. Упадешь – пока поднимешься – уйдет барыга. На глазах слезы, когда сил уже нет, на злости идешь за тем, кто жирует, когда народ с голоду подыхает.
Фигурант у подъезда остановился, огляделся внимательно. Да где же ему к стене прижавшегося разведчика увидеть, который сам давно как тень.
Хлопнула дверь. Понял разведчик, что не зайти ему следом, нет сил дверь открыть. Он еще постоял, остаток хлебного довеска под язык положил и побрел на «кукушку».
Пляшет в открытой дверце огонек, сидит разведчик, руки к теплу протянул. Глаза закрыты. В черном репродукторе на стене метроном стучит, убаюкивает.
Хорошо ему. Обед его дождался – на тарелке кружок пшенной каши, чай горячий. Теперь хочется одного – лечь и спать. И уже из сна этого докладывает:
– Крупу реализовывал. Развешана по мешочкам. Хлеб в буханках, лярд в пачках. Менял на меха и золото. Сначала на Сенном рынке, потом на Андреевском. Там на Васильевском и живет, на седьмой линии, дом «взял», дальше не смог.
Начальник у той же печки присел. Выслушал все. Оглядел свое войско. Кто с линии пришел – отдыхает. Одна разведчица взгляд его поймала.
– Тася, сходи.
У Таси паечка осталась. Хлеб на буржуйке подсушенный. Он так-то сырой, а полежит – вкус появляется. Взяла её и пошла.
До Васильевского рукой подать. Адрес есть, можно напрямик пройти. У закрытой булочной подросток скукожился, стоит, ждет неизвестно чего. Руки в рукавах подмышками зажаты, голова в воротник втянута.
Тася остановилась, дотронулась до плеча. Подросток не сразу поднял голову. Глаза большие, как птенец.
– Мальчик, помоги дом найти.
– Тетенька, я очередь маме занял.
– Я тебе хлеба дам. Найдем дом, и сразу вернешься.
Страшно мальчику. Тася кусок хлеба достала, сразу детская рука за ним потянулась. Подождала, пока мальчик хлеб съест, взяла его за руку и повела.
Вот нужный дом, двумя руками за дверь потянула, открыла. Лестница широкая – снегом припорошена, перила красивые, узорчатые, вверху между этажами широкое окно, стекла взрывом выбиты.
Первый этаж высокий, две квартиры на площадке, в той, что слева – дверь приоткрыта. Разведчица постучала, никто не ответил, и они зашли. В коридоре темно, Дверь в комнату открыла, достала фонарик. Зажужжала динамо-машинка, на несколько секунд тусклый свет выхватил угол, и сразу Тася сунула фонарик в карман и вышла.
– Не ходи! – сказала она стоявшему в коридоре мальчику.
– У нас тоже мертвых на первый этаж несут, – ответил он.
Поднялись выше. В первой квартире стучали, пока дверь не приоткрылась на ширину наброшенной цепочки.
– Здравствуйте! – Вплотную приблизилась к двери Тася, – у нас дом разбомбили, где-то здесь сестра должна с мужем жить. Он не на фронте.
Видно, что за цепочкой стоит женщина, внимательно слушает.
– Можно у вас золото на хлеб сменять?
– Нет у нас хлеба, – ответила женщина и дверь закрылась.
Во второй квартире, как ни стучали, не открыли. Поднялись выше.
– На верхнем мужчина живет, – подсказал им вышедший с коптилкой в руке закутанный в тряпье старик, – не на фронте, где-то здесь подъедается.
– Не знаете, кем работает? У сестры муж интендант…
– Не знаю, на самый верх идите…
На последнем этаже встали перед обитой дверью – наверно эта. Тася мальчику руку на плечо положила, к себе притянула, негромко постучала.
Открыли почти сразу. Из двери дохнуло теплом, на пороге мужчина, в военной форме без знаков различия, лицо не истощенное, смотрит настороженно.
– Здравствуйте! – держит Тася перед собой мальчика, – у нас дом разбомбили, двоюродную сестру ищем, Зиной зовут, где-то здесь живет.
– Не знаю никакую Зину! – рявкнул он и хлопнул дверью.
Разведчица с мальчиком спустились на улицу.
– Дальше будем вашу сестру искать? – спросил мальчик.
– Нет. Нашли. Давай до магазина доведу. На-ка вот, возьми… – Тася протянула мальчику кусочек хлеба, – больше один ни с кем не уходи. Опасно…
То и дело, откладывая карандаш, пытаясь дыханием согреть пальцы, следователь писал протокол: «Изъято: отрезы ткани – двенадцать, шкурки каракулевые – семь свертков по десять штук, шкурки песцовые, часы золотые с репетиром – четыре карманных, пять часов золотых наручных, кольца золотые… сберкнижки… Хлеб в буханках в количестве… – милиционер считает их в ровных рядах. Сзади раздается глухой удар – понятая в обморок упала.
Милиционер-конвоир посмотрел на сидящего с равнодушным видом на стуле арестованного, и его рука потянулась к кобуре с револьвером.
– Считай! – с нажимом повторил следователь и продолжил писать, – тушенки двадцать две банки, шпиг…
По Неве шел лед, льдины, наезжая одна на другую, неслись к заливу.
День выпал ясный. Разведчик службы наружного наблюдения, возвращался с задания, остановился на набережной, подставив лицо солнцу. Он и не заметил, как сзади подошел сослуживец.
– Греешься? Сообщили, что по фигурантам с рынка суд был. В отделе торговли исполкома орудовали, продталоны, подлежащие уничтожению, похищали, потом в магазинах через директоров отоваривали.
– И что? – разведчик глаз не открывает, так приятно на солнышке стоять.
– Директоров расстрелять, исполкомским по десять лет. Ладно, ты на «кукушку» иди, там один из наших, с осени пропавший – нашелся. Его, оказывается, на улице патруль задержал: молодой, здоровый, почему не на фронте? И ничего не скажешь – конспирация. На сборный пункт доставили, он там, мол, позвоните по такому-то номеру, вам объяснят. А ему «Смирно!», винтовку в руки и на фронт! С орденом приехал.
Они засмеялись.
Подошедший разведчик размотал башлык, открыл и тоже подставил солнцу лицо.
– Пережили зиму. Пополнение наберут, огород посадим, а там, глядишь, погоним фрица. Ты куда сейчас?
– На «кукушку».
– А я на задание.
Они еще постояли немного и разошлись.
Во вторую зиму блокады на службу в милицейскую разведку приняли восемь человек. Семеро разведчиков умерло.
* * *
Может потому, что настроен я был на какой-нибудь криминальный ужастик, рассказ деда меня не впечатлил.
– Директора и начальники – понятно, – согласился я, – а какая-нибудь продавщица или повариха. Ей о своих детях думать надо, да еще и родственники, наверняка, подкармливались. Ну, вынесла с базы или магазина килограмм крупы.
– Вот-вот, самое время подкормиться, люди от голода с ног падают, а у нее золотых колец столько, что пальцев не видно. Килограмм… – Дед нахмурил лоб, что-то вспоминая, – на четырнадцать с половиной грамм был крупяной талончик. Сам посчитай, сколько детишек этих грамм не получило. Думаешь, блокаду сняли для этих хапуг, что-нибудь изменилось? После войны вели мы одного такого деятеля, что о детях думал. Каждую неделю на могилку дочери приезжал, поправлял её. Постоит, слезу утрет и домой. Я, по молодости, отворачивался, смотреть стеснялся, пока меня старший смены мордой не ткнул. «Чего это он её все ровняет, а цветов нет, голая земля?» Копнули могилку, а в холмике золотишко припрятано. Спрячет, слезу смахнет и дальше на промысел.
– А вы за ним, – подхватил я, – под задержание его передали и за следующим. И так бесконечно. Все равно, что головы змею-горынычу рубить.
– Работа такая, – вздохнул дед, – только многие с лейтенантов до высоких чинов в кабинете с бумажками сидят, а криминал только по телевизору в новостях видят. Наша служба из немногих, где дела на твоих глазах реализацией заканчиваются. И знаешь, что всю преступную цепочку распутали и на свет выволокли благодаря тому, что ты незаметно что-то узнал, за кем-то проследил, кого-то сфотографировал. Смысл и в жизни, и в службе – это великое дело. Если в жизни смысла нет – то спиваются люди или начинают искать то, чего нет.
Мимо тёк равнодушный людской поток. Старик задумался, словно вспоминая еще что-то, но рассказывать больше ничего не стал.
– Ты не обижай ребятишек, – попросил он еще раз, – им служить выпало, когда всякая нечисть, не прячась, жирует. Они за тайны свои сейчас переживают, только не знают, что главный государственный секрет они сами.
Сказал это и исчез. Никакой чертовщины не было, старик отступил на шаг и растворился в толпе.
Андрей Макаров