Продолжение книги-детектива Владимира Матвеева и Елены Годлевской «Собери моё тело».
«Иностранец, вышедший на берега африканские»
Никто не знает, что было бы, останься Ермолов на Кавказе. Но умер Александр I, и на престол взошёл человек, который боялся слишком самостоятельного проконсула, – Николай I.
И 15 июня 1827 года Ермолов вместе с маленькими сыновьями покинет Кавказ. Его кибитка будет также пуста, как и во время приезда… Знаменитого главнокомандующего, привыкшего к власти и блеску тысяч штыков, послушных мановению его руки, встретят глушь и тишь маленького провинциального городка под названием Орёл.
Орёл в 1827 году – это порядка 3 тысяч домов. Население города, платившее деньги в счёт земских повинностей, составляло 12 тысяч человек. «Мостов каменных в построении и исправлении не было». Действовал собор, мужской и женский монастыри, 16 церквей, духовная семинария. На весь город – единственная четырёхклассная гимназия. Согласно учёту городской полиции, на воинском постое тогда числились: 1 генерал, 32 офицера и 20 офицеров полиции. Жизнь текла медленно и однообразно. «В течение года в городе произошло одно убийство и один грабёж – оба преступления раскрыты»…
Старик отец и сестра — вот всё его общество: «Не время делать новые связи, новые знакомства; счастлив буду, если сохраню прежние и в числе малом мне достаточные! Здесь я иностранец, вышедший на берега африканские. Как все пусто, как дико! Люди с состоянием живут в столицах; с умеренным – прячутся по деревням, удерживаемые падшими доходами, и наш город Орёл кажется взятым штурмом ябедниками и подъячими».
Но деться некуда, и он начинает создавать для себя новый быт и новые интересы.
Постепенно привыкая к жизни, которая замыкала Ермолова на себя самого, он «находит» себя в детях: «О себе всё то же скажу – привык быть один и даже не скучать… В жизни моей однако же последовала некоторая перемена. Отпустив иностранца, дядьку детей моих, я сам был их учителем. Вообрази меня в сей должности, ты, конечно, смеяться будешь, но чего случиться не может! Вместе ...вспоминаем мы о Грузии, но весьма редко имеем известия. Читаем прилежно множество книг, и время проходит неприметно».
Его нередко выручает ирония к самому себе и к той ситуации, в которую он попал. Так, будучи уволенным со службы, он вынужден надеть светское платье и обнаруживает, что в нём он совершенно «не Ермолов»: «Чудесно счастливая мысль прислать сукна на сюртук ибо не только я буду иметь вид щегольской, но избавлюсь от насмешек, которые, конечно, вызвал бы я собственным вкусом. Я уже готов был выбрать какой-то аптекарский цвет и появиться в свете в этой микстуре. Уже в тяжких спорах были мы с Анной Петровной (с сестрой), а как мне, теперь отставному, повелевать некем, то находил удовольствие, по крайней мере её не слушать. Но в то время, как я исполнен благодарности за сукно, напуган рисунком, по которому я должен быть одет. Огромная фигура моя не может иметь стройной талии, которая требуется. Я бы решился, не смотря на 50 лет, прибегнуть даже к корсету, но и в сем случае не думаю, что из меня что-нибудь вышло».
В отставке ему приходится жить более чем скромно, на одно жалованье.
Положение изменилось к лучшему лишь после вполне бытового эпизода, который мог вылиться в общественный скандал. Говорят, графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, услышав о скудном содержании Ермолова, сказала у себя за столом, что почла бы за счастье, если бы Алексею Петровичу было угодно взять в своё распоряжение её подмосковное имение (оно стоило более миллиона). Слова эти были тут же доведены до Николая I – и отставному генералу от инфантерии тут же было назначено жалованье в 30 тысяч рублей ассигнациями в год. Эти деньги, сберегаемые скромной жизнью, и стали впоследствии основой его небольшого состояния.
Добрые приятели старались по возможности смягчить обрушившиеся на него удары судьбы. Был даже проект – женить Ермолова. Однако суровый герой мягко, но тоном, не допускающим возражений, отстранил женскую руку, пожелавшую скрасить его суровое существование. Обычное его благородство сказалось и в доводах отказа: он был слишком немолод, чтобы вызвать серьёзную любовь, а «половинная» любовь ему была не нужна.
В 1831 году, чтобы избавить себя от мелких хозяйственных дел, которые ему досаждали, он уехал из Орла в Москву, где купил скромный деревянный домик на Пречистенском (ныне Гоголевском) бульваре. А после смерти отца в 1832 году приобрёл ещё и небольшую подмосковную деревушку Осоргино, где проводил лето.
Как жил «кавказский император»? Вставал в 6 утра, читал, писал и переписывал свои воспоминания, переплетал книги. Когда жил в Москве, после обеда принимал гостей, которых любил удерживать до поздней ночи. Сам же Ермолов ездил в дома очень ограниченного круга лиц, где его принимали с большой любовью; изредка бывал в дворянском собрании, на балах, но довольно часто посещал выставки и особенно театр.
Надо сказать, что обаяние его личности и прошлых заслуг было настолько сильно, что когда он впервые появился в Московском дворянском собрании – в чёрном фраке с одним георгиевским крестом в петлице – все, даже дамы, встали. По существовавшему же этикету женщины обязаны были приветствовать, стоя, только лиц императорской фамилии. Жандармские власти, донося об этом событии в Петербург, подчеркнули, будто «Ермолов, остановившись насупротив портрета государя, грозно посмотрел на него!!!»
Николаю I были, конечно, известны и реакция общественного мнения на отставку Ермолова, и осуждение правительства за нежелание вернуть на службу такого видного военачальника и государственного деятеля. В те годы в либеральных кругах Москвы из рук в руки распространилась басня «Конь», авторство которой приписывали знаменитому баснописцу Ивану Крылову:
У ездока, наездника лихого,
Был конь, какого
И в табунах степных на редкость поискать…
Какая стать!
И рост, и красота, и сила!
Так щедро всем его природа наградила…
Как он прекрасен был с наездником в
боях!
Как смело в пропасть шел и выносил в
горах!…
Но, с смертью ездока, достался конь другому
Наезднику, да на беду – плохому.
Тот приказал его в конюшню свесть,
И там, на привязи, давать и пить, и есть;
А за усердие, за службу удалую,
Век не снимать с него уздечку золотую…
Вот годы целые без дела конь стоит;
Хозяин на него любуется, глядит,
А сесть боится,
Чтобы не свалиться.
И стал наш конь в летах,
Потух огонь в его глазах,
И спал он с тела.
И как вскормлённому в боях не похудеть без дела!
Коня всем жаль: и конюхи плохие,
Да и наездники лихие
Между собою говорят:
«Ну кто б коню такому был не рад,
кабы другому он достался».
В том и хозяин сознавался,
Да для него вот та беда,
Что конь в возу не ходит никогда.
И вправду: конь есть уж от природы
Такой породы:
Скорей его убьёшь, Чем запряжёшь!
Образы вполне угадываемы: конь – Ермолов, хозяин – Николай I.
Императору не могло также нравиться, что опальный генерал сделался любимцем московского общества. Наконец, Ермолов не желал сам просить о принятии его на службу, что Николай расценивал как личное неуважение. Тем не менее, надо было как-то реагировать на общественное мнение, бывшее на стороне покорителя Кавказа, и, воспользовавшись своим пребыванием в Москве в 1831 году, коронованный император встретился с опальным.
Известно, что после двухчасовой беседы государь вышел из кабинета под руку с Алексеем Петровичем. Вскоре Ермолову было объявлено о принятии его в службу и назначении членом Государственного Совета.
Это был хитрый ход. Николай I определил Ермолова на такое место, где он не имел бы возможности проявить себя, но громкое назначение должно было прекратить критику правительства со стороны общества.
Император добился своего. Все восприняли происшедшее как выражение монаршей милости и прочили Ермолову «скорое возвышение». Тут же «придворные паразиты посыпали к нему с визитами».
Но, ознакомившись с деятельностью Государственного Совета и с теми обязанностями, которые ему предстояло в нём выполнять, Ермолов убедился, что он «здесь совсем лишний человек»: ко двору не годится, а в «Совете совсем бесполезен...». И Ермолов 10 марта 1839 года пишет дерзкое письмо царю с просьбой …уволить его от заседаний!
Подобный поступок не имел прецедента в истории России и вызвал гнев Николая I. Чтобы не придавать делу огласки, Ермолову сообщили, что он увольняется в отпуск «до излечения болезни» и ему разрешается покинуть Петербург. Чем тот немедля воспользовался. И хотя ему было оставлено звание члена Государственного Совета, он до конца своей жизни не примет участия в его заседаниях!
А вот 30 мая 1853 года произошло событие, воспринятое Ермоловым с огромным удовлетворением – Совет Московского университета «в уважение отличных заслуг на пользу нашего Отечества» избрал его Почётным членом.
В тот год вместе с двумя другими земляками – И.С. Тургеневым и Г.Н. Грановским Алексей Петрович присутствовал на праздновании столетнего юбилея университета. По свидетельству очевидца, желающих попасть на эти торжества было очень много: известные люди приехали со всех концов империи. Теснота возникла ужасная. Автор «Записок охотника» жался вместе со всеми в дворянском мундире в дверях библиотеки. Но приехал А.П. Ермолов, и уважаемая публика стеснилась, чтобы пропустить седого богатыря, раскланивавшегося направо и налево в ответ на всеобщие приветствия! Кто-то шепнул о приезде Ермолова попечителю Назимову. Тот тотчас подошел к почтенному гостю и повел его в первый ряд кресел, куда солдаты с большим трудом принесли и поставили для героя кресло у самой кафедры. Впрочем, ирония и тут не оставила Алексея Петровича – уезжая, он сказал попечителю: «На второе столетие университета я не приеду»…
В том же году он продаст Московскому университету за треть цены большую и наиболее ценную часть своей библиотеки. Это 7 800 томов – одно из крупнейших в России частных книжных собраний. Большая часть книг с большим художественным вкусом и профессиональным мастерством переплетена самим Ермоловым.