- Ю нейм?
- Изок.
- О-о-о... гуд нейм...
- Энд... энд... ю нейм?
- Кирилл.
- Кер... Элль?
- Э-э-э... Кир. Кир.
- О-о-о, вери гуд нейм...
- Камон... ту хоум...
- Ю хоум?
- О, но... камон...
...больше всего мне нравилось выходить на улицу с баллончиком краски – и раскрашивать стены домов от фундамента до самой крыши, рисовать на безликих стенах безликого города другой город – живой, причудливый, многогранный, с колоннами и башенками, извилистыми лестницами и остроконечными крышами. Я ждал того момента, когда прохожие, бесцельно бродящие по улицам, оглянутся, вздрогнут, начнут собирать из обломков камней причудливый домик с витражами и разноцветными стеклами, а кто-нибудь догадается разбить перед домом цветник и посадить вишневое дерево. Порою, конечно, бывали дни, когда ничего не получалось, люди как будто не видели меня, - тогда я утешал себя, что завтра уж непременно заметят, ну или послезавтра, послезавтра уж точно.
Иногда я чувствовал себя не таким уж нужным, - по сравнению с другими, которые делали гораздо более сложные вещи, - например, конструировали самолеты, межзвездные корабли, или еще что-то такое, отчего мы двигались вперед, в будущее – я же был чем-то вроде зодчего, хотя даже зодчим меня назвать было нель...
- ...здесь нет ненужных, понимаешь? Заладил мне тут, менее нужные, более нужные... а тебе что надо? Должность президента планеты, что ли? Кто тебе виноват, что твоя душа за сорок два года больше ничему не выучилась?
И это было обиднее всего – потому что это было правдой, мне некого было винить кроме самого себя. Впрочем, мне все-таки было за что винить Кровова – как будто не мог подобрать мне нормальное тело, тело ну хотя бы тридцатилетнего, но уж никак не пятнадцатилетнего – это было здорово только поначалу, пока я не понял, что к чему, что от моей прежней спокойной рассудительности не осталось и следа, мир буквально раскалывался на черное и белое, я то чувствовал себя властелином вселенной и самым выдающимся человеком в мире, то ощущал себя самым ничтожным существом, которое не заслуживает даже смерти. такое и правда бывало со мной когда-то – когда мне было пятнадцать – но сейчас это было настолько диким и неуместным, что моему возмущению не было предела.
Впрочем, Кровов возмущался не меньше меня – он рвал и метал, он говорил, что другие души дорого бы дали за молодое тело, а я еще тут позволяю себе какие-то неблагодарности, да что я о себе возомнил такое вообще, нет, правда что, не надо было давать мне тело подростка, а то теперь вот мучается Кровов с моим строптивым нравом. Как-то я даже заикнулся о том, что могу как-нибудь невзначай сверзнуться с крыши, когда буду расписывать стены – Кровов буквально пришел в ярость, орал, что об этом и речи быть не может, даже и думать не смейте.
Нет, в какой-то степени я понимал Кровова – понимал, как и мы все: его отчаянные попытки сохранить привычный ход вещей были поистине героическими. Поэтому неудивительно, что он так сердился, когда что-то еще шло не по плану, или когда мы спрашивали, почему на землю больше не приходят души, куда они делись, как могут жить люди без души – а ведь живут, ходят – что пришлось срочно собирать неприкаянные души по всей земле, чтобы заполнить опустошенные тела. Похоже, Кровов знал не больше нас – и был напуган не меньше нас, но не хотел этого показывать.
Я как мог старался выполнить свою миссию – наравне со всеми остальными душами – но нас было слишком мало, мы не могли заполнить все тела на земле, и все, что нам оставалось – подавать пример обездушенным людям, в надежде, что в них проснется хоть какой-то отголосок души. Нас было слишком мало – и порой это доводило меня до отчаяния, вот как сегодня, когда прохожие упорно не замечали меня, казалось, готовы были пройти сквозь меня, и хотелось все бросить – все, все, все, пропади оно, пропади, пропади – и бежать прочь от этого проклятого города, от этих проклятых обездушенных силуэтов – туда, где через несколько километров должен был кончиться город, и дальше, по бездорожью, к дому, который я уже начал считать своим. Нет, я, конечно, успокоюсь, я, конечно, вернусь назад, в армию Кровова, но не сейчас, не сейчас, дайте мне выплеснуть мое отчаяние, убежать куда-нибудь в никуда, успокоиться...
- ...вы арестованы.
Я смотрел и не понимал, что происходит, какого черта меня схватили бездушные люди, которые, казалось, не способны ни на что серьезное, скрутили руки, повалили на асфальт, я чувствовал, как меня прижимают – больно, сильно, - как защелкиваются наручники на моих запястьях...
(продолжение следует)