Энни родилась в рыбацком поселке, и столько, сколько она себя помнит, осень здесь наступает рано, с первого календарного дня, как и задумано. Но не в этом году, в этом году все было странно: была поздняя теплая зима, весна длинная и полновесная, а теперь и осень задерживалась, и все еще стояло лето: тягучее, карамельное, очень приятное, но и странное тоже.
Энни наряжается в клетчатое платье с коричневым отложным воротником, платье совсем чуть-чуть залатанное, почти новое, для встречи с лесом абсолютно подходящее. Она садится на старый велосипед: это бывший железный конь старшего брата Маркуса, его переросла уже и средняя сестра Мэри, а теперь он достался Энни, и Энни теперь энергично крутит педали, с трепетом в груди предвкушая долгую прогулку. Но любимый лес встречает Энни не спокойствием чуть покачивающихся ветвей, не изумрудным бархатом травы и мха под ногами, и не редкими звонкими трелями птиц.
Лес обдает Энни вековой усталостью: ветки горбятся под весом вялых скрученных листьев, шелуха сожженной травы шелестит под ногами, а солнце выжигает землю до морщинистых трещин. Осени нет слишком долго, чтобы это можно было упустить из виду, и духота сковывает грудь, и не дает лесу выдохнуть, пожелтеть, осыпаться всему лишнему.
Энни любит лес и гуляет там в любую погоду: у нее есть рюкзак с лисой, а в рюкзаке лежит бутылка воды и бутерброд, дождевик и зонт, сложенная попалам тетрадка, камешек, перо сойки, и другие мелочи на все случаи жизни. Энни готова гулять по лесу часами, собирая желуди, подсматривая за птицами, даже делая уроки, присев на трухлявый пень, но это редко, потому что уроки все же скучнее, чем лес. Энни любит свой лес любым: робко зеленеющим, с почками и тонкими побегами, она любит его заиндевевшим, присыпанным снегом как сахарной пудрой, но сейчас Энни страшно видеть лес уставшим, припыленным, обессиленным.
Энни не слишком любит осень вообще: она, честно, не большая фанатка проливных дождей и резиновых сапогов до колена, сырых плащей и зонтов. Энни не любит утепляться в свитера Маркуса: они похожи на кольчуги, они грубой вязки, все серые или коричневые, а Энни нравятся яркие оттенки, лоскуты и полоски. Энни не любит холод и ноябрьские заморозки, ей не нравится носить несколько пар носков, и лучше бы вся ее жизнь состояла бы только из беззаботных летних атрибутов: купаний в море, легких платьев, лент, венков из полевых цветов, песочных замков, кругов фей, ракушек и гнезд чаек.
Но тогда Энни не увидит свой лес в золоте и в багрянце, и не будет шуршать осыпающимися листьями, и собирать букеты из кленовых разлапистых пятерней тоже не будет, и опустеет маленькая глиняная ваза на подоконнике. Энни с удовольствием осталась бы в лете, как всякая школьница, на которую с сентябрем обрушится вес домашек и дополнительных занятий, но тогда останутся небалованными соседские дети подарками Энни — поделками из желудей и спичек. И не будет тогда у Энни осеннего звонкого неба, и враз опустевшей набережной с ее одинокими летними площадками кафе с сиротливо белеющими плетеными стульями, и редкими стоиками-кофеманами, в клетчатых пледах и исходящими паром кружками.
Энни любит какао и тыквенный суп, Энни любит, когда мама делает ей школьную прическу: косу вокруг головы, и когда Маркус приносит для учителей Энни и Мэри букеты из хрустящих астр. Энни любит первые школьные дни, тетради в линейку и в клетку, выглаженную форменную юбку. Энни любит гулять по лесу осенью, собирать дождевые капли носами резиновых сапог, задирать голову высоко, и вглядываться в темную тучу бесстрашно, потому что от ливня ее спасает треугольный капюшон плаща, и всего этого, похоже, не будет, потому что осень все не приходит, и дело пахнет вечным летом, августом, июлем, июнем, теплым и ласковым днем сурка.
Энни любит свой лес, и любит, когда лес в порядке, и ему легко и плавно меняться в каждом времени года, и как бы Энни не хотелось, чтобы летние каникулы, время абсолютной свободы, время классиков, веревочек, тянучек, библиотечных книжек, игр, мелков, фруктового льда, загара, темных очков в пластиковой оправе и плавания никогда не заканчивалось, Энни все же слишком любит лес, и Энни странно, что осень задерживается, и она решается: Энни идет просить помощи у Тирсена.
Тирсена в рыбацком поселке знает каждый, и вовсе не потому что поселок маленький, а из-за того, что Тирсен умеет управлять погодой, и это большой дар, и Тирсен от этого такой необычный. Все в рыбацком поселке знают, что он странноват: Тирсен много спит, много гуляет один, все смотрит на море, будто в жизни ничего прекраснее не видел: приливы-отливы, лунные дорожки.
Тирсена, честно, многие побаиваются, хотя он давно уже контролирует свою силу и настроение, и берега Островов не треплют штормы, но кто знает, на что способен разъяренный или загрустивший волшебник Тирсен, и никто не рискует узнавать. Тирсен внушает опасение. С ним не заговаривают первым, его не окликают не улицах, и куда бы он не пришел: на рынок, в кафе или на пляж, там повисает напряженная тишина, искристое молчание.
Тирсена это вряд ли заботит - он не общается ни с кем, кроме своей семьи, и Энни часто бывает у них, ведь Маркус встречается с сестрой Тирсена, Тэйей, и Энни знакома с родителями Тирсена, и не путается в именах его многочисленных младших и старших братьев и сестер. Энни любит бывать у них дома, там весело, тепло и сытно, ведь эта семья держит закусочную, и каждый поход в гости означает вкуснейшее жаркое в горшочках, запеченную до золотистой корочки картошку, рыбу, обложенную лимонными ломтиками, хрустящий салат и божественно-сладкий сорбет.
Энни боится Тирсена до дрожи. Энни наблюдала за Тирсеном всякий раз, когда гостила у них: он лежал на диване в гостиной, сидел, прислонившись к стене, разговаривал с отцом, отвечал на какой-то вопрос Тэйе, и у Энни сердце уходило в пятки, так сильно она его боялась. Энни знает, что Тирсен не желает ей ничего плохого, он вообще никому никогда не делал дурного, но все говорят, что щелчком пальцев Тирсен он может накликать страшный шторм, от этого в животе Энни все закручивается. В Тирсене самое тревожное — его инаковость, непредсказуемость.
Тирсену нет дела до Энни, вряд ли есть дело до леса, как и до всего человеческого, он ребенок океана, морской пены, у него, наверняка, есть плавники или даже острые пираньи зубы, Энни в этом не сомневается. Тирсен не человек, он просто не может состоять из плоти и крови, и дышать, как все смертные. Про Тирсена говорят всякое тревожащее, и пусть он пока ничего плохого не сделал, Энни это особо не успокаивает.
Она лучше других знает, насколько Тирсен не похож на обычного человека. Он только спит или гуляет у моря, едва ли помогает в закусочной, он может ходить хоть по колено в воде, и никогда не простужается, а рыба сама прыгает ему в руки, Тирсену не нужны никакие сети. Тирсен не смеется над общей шуткой, постоянно выпадает из разговора, будто умом он вовсе не здесь, говорят, кто-то раз видел, как Тирсен призывает дождь, а потом это бедолага ослеп. Говорят, Тирсен знает русалочий язык, говорят, он принес в жертву морю какого-то ребенка, и ненасытное море слизало эту подачку из рук своего господина —Тирсена…
По Тирсену никогда неясно, о чем он думает, а Энни привыкла, что у нее, у Маркуса, у Тэйи и вообще всех ее знакомых душа нараспашку. По Тирсену не ясно, любит ли он свою семью и любит ли он людей, любит ли он хоть что-то вообще, Тирсен вряд знает, что такое ответственность и забота — как раз то, что чувствует Энни к лесу, Тирсену-то какое дело до леса. Тирсен занят только морем и собой, и немного, чуть-чуть — тем, как уберечь Острова от самых лихих бурь и огромных волн, ведь пока что люди не сделали Тирсену ничего плохого, Тирсен не сделал ничего плохого им.
Тирсена долго искать не приходится: он на пляже, конечно же, сидит на голом песке, его ступни щекочет вода, но Тирсен ее, наверное, не чувствует, она ему как воздух или как материнская ладонь. Глаза Тирсена закрыты, с темных волос стекают струи на смуглую шею, Энни страшно к нему подходить, страшно с ним разговаривать, ей хочется слиться с камнями и убежать скорее, пока Тирсен еще не открыл своих янтарно-карих, всегда с поволокой, глаз.
Энни страшно, но она вспоминает лес: опустошенный летом, выжженный полуденной жарой, и то, как жадно разевают клювы мучающиеся от жажды вороны. Им просто необходим дождь, затяжной сезон дождей, чтобы капли забарабанили по листве, сбивая налипшее на ветви золото, чтобы прятались насекомые и звери, чтобы люди сидели по домам, грея руки об толстостенные чашки, надевали сухие носки и яркие клеенчатые плащи. Энни любит свой лес, Энни знает, что Тирсену вернуть осень под силу, вернется осень и все станет на свои места, Энни любит свой лес, и поэтому делает еще один шаг.
- Привет, - говорит она. Тирсен молча смотрит на нее из-под коротких темных ресниц. Энни набирает полную грудь воздуха, и вываливает абсолютно все, что видела, о чем знала, и с чем пришла в этот солнечный знойный день. Это оказывается вдруг очень нестрашно —разговаривать с Тирсеном.
Он смотрит все так же внимательно, не сводя глаз, но у него нет ни жабр, ни плавников, и он больше похож на обыкновенного мальчишку, только без укулеле и слишком серьезного. Он задает Энни кучу вопросов: про лес, его отдаленные поляны, где трава в человеческий рост высотой, про зреющие дикие ягоды на верхушках кустов, он спрашивает о яблоках: самых обыкновенных, налитых и красных, он их жутко любит, Тирсен, оказывается, тот еще сладкоежка, и Энни странно, что Тирсен не знает, что дикие яблочки — маленькие и кисленькие, только такие могут расти в лесу.
Оказывается, Тирсен вообще ничего не знает о лесе, и Энни даже успевает немного погордиться собой: она гуляла в лесу с самого детства, вела наблюдения почище любого ученого-биолога, Энни знает о лесе все, что только может знать обычная девочка в клетчатом платье, и даже больше, чем волшебник Тирсен.
Она рассказывает ему все, что знает, и там, где ей не хватает слов, Энни просто вспоминает пейзажи, нежную зеленую поросль, стрекот сверчков, тень от ветвей на тропинке, шероховатость шапочки от желудя, запутавшееся в кронах кленов багровое солнце, Тирсен, оказывается, ничего не знает о лесе, а Энни нравится его просвещать, и едва ли не впервые в жизни видеть, как ее опыт становится кому-то полезным.
Энни не пытается убедить Тирсена помочь ей, она не надеется и не просит об этом, а лишь рассказывает о том, что так дорого ей и что она так любит. Энни уже не боится Тирсена, потому что видит в них много общего: Тирсен ничего не замечает, кроме моря, он знает все о каждой вынесенной на берег раковине, разбирается в самых тонких оттенках шума волн, и Энни такая же, только про лес.
Энни рассказывает Тирсену про осень, когда небо становится звонким и полупрозрачным, как крылышко стрекозы, а деревья наряжается в предсмертные очаровательные наряды, и ветер сдувает шарфы даже самой плотной вязки. Она рассказывает Тирсену о желтых листьях, зависших на поверхности лужи, и о том, как здорово шуршать ковром из этих листьев подошвами красных осенних ботинок. Воображение Энни рисует ей картины осеннего уюта, клетчатых пледов и свечей, тыкв и яблочных пирогов, и Тирсен, вроде бы понимает, о чем она.
Я никогда не призывал время года, говорит Тирсен.
Я не очень силен, говорит и немного лукавит Тирсен.
Я ничего не знаю о таком ритуале, а просто зову ее всей душой, потому что ты так хорошо об осени рассказала, и я ее почувствовал.
Энни молчит и смотрит за тем, как творится магия: невесомо, тонко, на каких-то совсем других, невидимых ее глазами, уровнях. Энни просто чувствует кожей, что осень вступает в свои права, как усиливается ветер, как наполняются свинцом облака. Энни нетерпеливо дергает ногой, чуть жалея, что на ней нет любимых красных осенних ботинок на шнуровке.
- Осень интересна тем, что обретаешь себя вновь, - задумчиво говорит Тирсен, когда ему на нос падает первая капля долгожданного ливня.
Они уходят с одинокого берега моря, потому что Энни уже замерзла, и только поэтому, ведь Тирсен никогда не простужается.
