В первой статье цикла «Алиса и подводная фауна» (1) я рассказал об одном из персонажей «морской» песни из повести Льюиса Кэрролла «Приключения Алисы в стране чудес». Напомню, как выглядит начальный куплет этой песни в академическом русском переводе:
Говорит треска улитке: «Побыстрей, дружок, иди!
Мне на хвост дельфин наступит – он плетётся позади.
Видишь, крабы, черепахи мчатся к морю мимо нас?
Нынче бал у нас на взморье, ты пойдёшь ли с нами в пляс?
В той же публикации было отмечено, что часть названных автором животных переводчики (издание было подготовлено Н.М.Демуровой) заменили на других. Это позволило ввести в текст повести русские слова и выражения, допускавшие обыгрывания значений и звуковых форм, аналогичные принципиально непереводимым с английского лингвистическим играм Кэрролла. Так, место мерланга в песне заняла биологически родственная ему треска, потому что каламбур со словом «треск» можно было очень удачно использовать.
Чтобы незнакомые с английским языком читатели смогли сами судить об отличиях оригинала от русскоязычного варианта, привожу мой собственный, уточнённый перевод этой строфы:
Говорит мерланг улитке: «Можешь ты идти быстрей?
Вон свинья морская сзади, хвост мне топчет, ей-же-ей!
Глянь, омары, черепахи норовят нас обогнать!
Ждут они на пляжной гальке: будешь с нами танцевать?
Будешь, нет ли, будешь, нет ли, будешь танцевать?
Будешь, нет ли, будешь, нет ли, с нами танцевать?»
В «Алисе» морская свинья – по-английски porpoise, китообразное, близкий родич заместившего его по воле переводчиков дельфина - становится предметом забавного диалога. Прежде чем к нему обратиться, поясню, что название животного читается ‘pɔ:pəs («пóпэс»), почти так же, как другое английское слово - purpose (‘pə:pəs, нечто вроде «пёпэс» – «цель»).
«- Будь я мерлангом, - сказала Алиса, чьи мысли всё ещё вертелись вокруг песни, - я бы сказала морской свинье: «Держись подальше, мы не хотим гулять с тобой!»
- Они были обязаны гулять с ней, - пояснил Квазичерепаха, - ни одна мудрая рыба никуда не пошла бы без морской свиньи.
- Что, правда? – с огромным удивлением спросила Алиса.
- А как же, - ответил Квазичерепаха. – Если бы, допустим, ко мне пришла рыба, и заявила, что отправляется в путешествие, я спросил бы: «С какой морской свиньёй (porpoise)?»
- Вы, наверное, хотели сказать - «целью» (purpose)? – предположила Алиса.
- Что хотел, то и сказал, - пробормотал Квазичерепаха с оттенком обиды в голосе».
В русском тексте этого диалога по понятным причинам нет (есть другой, придуманный переводчиками и не менее забавный). Но и «дельфин» там никак не обыгрывается, хотя замена им морской свиньи вполне объяснима. Последняя только для англоязычных детей созвучна с «целью», а большинство советских школьников спутали бы её с крупным симпатичным грызуном, известным на Британских островах как «гвинейская свинка» (Guinea pig) (2). Дельфин, безусловно, лучше подходил к нашим условиям – и ненужных ассоциаций не вызывает, и «персонажу» Кэрролла родня. Ведь он объединён с морской свиньёй в одно семейство – океанические дельфины (Delphinidae) подотряда зубатых китов (Odontoceti).
Американский учёный и моряк Уильям Дж. Кроми разъясняет в своей книге «Живой мир моря» (в русском переводе 1971 г – «Обитатели бездны»), почему морских свиней принято выделять в 3 отдельных рода. «Долгое время понятие «дельфин» зоологи связывали с животными, обладающими как бы застывшей навечно улыбкой. Животные, называвшиеся ими морскими свиньями, были лишены улыбки и длинного, вроде клюва, рыла. Название «морская свинья», по-видимому, объясняется солидной толщиной этих животных. Дельфины обычно более обтекаемы. У обычной морской свиньи Phocoena phocoena, встречающейся близ Тихоокеанского побережья США, круглая морда и тёмно-серое с белым туловище. Длина её – около 2 м, вес – 50 кг».
В роду собственно морских свиней различают следующие виды: упомянутая Кроми Phocoena phocoena (она же – обыкновенный бурый дельфин), калифорнийская морская свинья, очковая и чёрная свиньи. Также существуют 2 других рода – чёрных беспёрых свиней Neophocaena с единственным видом Neophocaena phocaenoides и белокрылых морских свиней Phocaenoides с единственным же видом Phocaenoides dalli.
Обычная морская свинья, или бурый дельфин – мелкое китообразное с чёрной спиной и почти белым животом, обитающее в северной Атлантике – от высоких до южных тропических широт. Тот же либо очень к нему близкий вид живёт в северной части Тихого океана. Порой эти млекопитающие, атлантические и тихоокеанские, забираются в реки и даже поднимаются далеко вверх - против течения. Одна из разновидностей обычных свиней обосновалась в Чёрном море.
Очковая свинья (Phocoena dioptrica) и чёрная свинья (Phocoena spinipinnis) – жители Южного полушария: первая обитает в западной части южной Атлантики, последняя – в водах Аргентины, Перу и Чили.
Представители второго рода - Neophocaena phocaenoides – существа прибрежные. Их можно встретить в тёплых водах двух океанов – от Южной Африки до Японии. Третий род – белокрылые свиньи – типичные обитатели северных акваторий Тихого океана, от прибрежных вод Японии до полуострова Калифорния.
У того же полуострова – в Калифорнийском заливе – водится вид морских свиней, привлекающий к себе в последние годы особое внимание – калифорнийская свинья (Phocoena sinus), или вакита (англ. vaquita) - слово испанское, означающее «маленькая корова». Размером и формой глаз существо действительно слегка напоминает корову и одновременно … китайского медведя панду. Это – самое мелкое из всех земных китообразных: длина взрослого животного - не больше 1,5 м, вес не превышает 50 кг. Отличительные особенности вида – серебристый окрас тела и черные пятна вокруг рта, создающие впечатление не сходящей с морды улыбки (но, в отличие от дельфиновых, здесь такое ощущение возникает не из-за конфигурации рта, а из-за цветового контраста).
Ещё не так давно ареал калифорнийской «свиньи» распространялся на субтропические воды восточнее мексиканского побережья. Сейчас вакит редко можно увидеть даже в наиболее «обжитой» ими области - в море Кортеса, по-другому - Алом море (лично я предпочитаю это второе название), которое Жак-Ив Кусто называл «мировым аквариумом». Там их обычно встречали в 11–25 км от берега на глубине 11–50 м. Когда-то в этом море, т.е. Калифорнийском заливе, обитали, наверное, многие тысячи морских свиней, питаясь, как и сегодня, мелкой рыбой, кальмарами и ракообразными.
Из-за своей скрытности и пугливости вакиты были открыты лишь в 1950 г. 8 лет спустя на побережье севера Алого моря нашли 3 их черепа, изучив которые, Кен Норрис и Уильям Макфарленд составили описание вида. А первую фотографию калифорнийской морской свиньи удалось сделать лишь ещё на 30 лет позже – в 1980–х. Учёные сразу же поняли, что популяция вида невелика – это подразумевалось ограничениями, накладываемыми на её размер малой площадью ареала чисто мексиканского (нигде больше оно не обнаружилось) животного. Но для прояснения картины были применены специальные методики подсчёта численности особей и контролирования их перемещений.
В мутной, насыщенной примесями воде северных районов Калифорнийского залива визуальная ориентация сильно затруднена, и вакиты определяют там своё местоположение, используя то же средство, к которому прибегают в подобных условиях их родичи-дельфины – эхолокацию. Поэтому для слежки за животными были сконструированы гидрофоны, фиксирующие аудиосигналы именно в характерном для вакит высокочастотном диапазоне.
Полученная с помощью таких приборов информация сопоставлялась со сведениями, собранными тремя исследовательскими экспедициями, в задачи которых входило определение тенденций в изменении величины популяции. Выявилась следующая динамика: в 1997 г в Алом море было около 567 «свиней», к 2008 г осталось 245, к концу того же года – 200; к 2015 – менее 60; в 2016 это число «ополовинилось» (меньше 30); к 2018 г составило менее 19, а в декабре того же года – всего 15 особей.
«Такими темпами к 2021-му вакиты вообще исчезнут», - заявила в опубликованной 14 октября 2019 г статье Энни Рот, корреспондент журнала американского Национального географического общества (National Geographic, №193, октябрь 2019 г).
К сожалению, её вывод почти подтвердился: сегодня по самым оптимистичным прикидкам в дикой природе осталось 12, а по претендующим на бóльшую точность подсчётам – менее десятка вакит. По мнению биологов, этот вид млекопитающих оказался ближе к полному вымиранию, чем какой-либо другой на нашей планете.
Причиной массовой гибели вакит было и, к несчастью, остаётся их попадание в рыбацкие жаберные сети, из которых «свиньи» не могут самостоятельно выбраться. Поскольку вакиты – не рыбы, а звери, им необходимо периодически выныривать на поверхность, чтобы вдыхать там воздух (на каждый такой вдох уходит не более секунды). Запутываясь в сетях, они лишаются возможности всплывать и, следовательно, дышать.
Отдельная «головная боль» защитников океанской фауны – так называемый легализованный прилов, т.е. количество особей того или иного китообразного, которое рыбакам разрешается «попутно» загубить в ходе промысла какого-либо вида рыбы. В 1981 году правительство США определило для своих отлавливающих желтоперого тунца судов квоту прилова морских свиней (обычных) в 250 тысяч «голов» на год. По оценкам ряда экспертов, около 5% популяции этих животных умирает в настоящее время, задыхаясь в сетях. Это на порядки выше показателей смертности дельфинов от загонной охоты на них, узаконенной, несмотря на протесты природоохранных организаций, в некоторых странах, в частности, Дании и Японии. А ведь прилов, в отличие от промысла, не подразумевает какого-либо рационального использования попавшихся особей: случайно угодивших в сети и умерших в них дельфинов просто выкидывают в море. И если большим популяциям китообразных такие «жертвоприношения» особого урона не наносят, то на популяциях и без того малочисленных они сказываются самым пагубным образом.
Жаберными сетями рыбаки Калифорнийского залива ловят, например, креветок, однако не этот промысел создал для вида «маленьких коров» смертельную угрозу. Подлинным бедствием для них стала широкомасштабная добыча тотоабы (Totoaba macdonaldi) – большой хищной рыбы семейства горбылевых. Конструкция используемых при её ловле сетей особенно опасна для вакит: сети эти рассчитаны на удержание рыбы, размеры которой во взрослом состоянии примерно соответствуют размерам взрослой же морской свиньи.
Ловля тотоабы издавна была как процветающей отраслью индустрии, так и популярным видом спорта. Однако с 1940-х годов общее количество особей стало быстро уменьшаться: не только из-за интенсификации промысла, но и из-за вызванного деятельностью человека засорения дельты реки Колорадо – основного района нереста этих рыб. Сыграла свою роль и гибель мальков тотоабы (20–25-сантиметровой длины) в сетях, предназначенных для вылова креветок. В результате всего этого популяция вида локализовалась, как и популяция вакит, в Алом море, и сократилась к настоящему времени приблизительно на 95%.
Выгодность ловли тотоабы обуславливается, главным образом, стабильно высоким спросом на эту рыбу в Китайской народной республике, население которой, как мы знаем, огромно. Китайцев интересует, собственно, не столько сама рыба, сколько её плавательный пузырь, издавна использующийся ими как тонизирующее и лекарственное средство. Доказательства целебности изготавливаемых из этого органа продуктов наукой до сих пор не получены, но жители Поднебесной с незапамятных времён верят, что, будучи сваренным в супе, он помогает лечению кожных болезней, содействует нормализации кровообращения и даже устраняет бесплодие. Поэтому килограмм плавательных пузырей тотоабы можно сегодня продать, по данным некоммерческой организации Earth League International (нечто вроде «Международной земной лиги») за 85 тыс. долларов (правда, после 10 лет высушивания). А суммарная стоимость конфискованных в 2013 г на границе Мексики и США более чем 200 одновременно отправленных заказчику контрабандных пузырей составляла, по экспертным оценкам, 3,6 миллиона долларов.
И хотя тотоаба – рыба сама по себе вкусная, и её с удовольствием едят не только в азиатских странах, выручка от продажи её мяса не может сравниться с той прибылью, которую получают от реализации таких вот партий, состоящих из одних лишь плавательных пузырей. А потому и промысел этой рыбы принимает зачастую совершенно варварский характер: вырезав из выловленных особей пузыри, добытчики бросают за борт распотрошённые тушки.
В 1975 г тотоаба была объявлена вымирающим видом, и правительство Мексики запретило её отлов. Решение это только на первый взгляд выглядело разумным и гуманным: защищая рыб, власти обрекли жителей побережья Калифорнийского залива на нищету и голод – точнее, на поиск нелегальных доходов. Для мексиканских рыбаков вылов тотоабы традиционно является источником элементарных средств к существованию: других возможностей заработать на жизнь, исключая вывоз наркотиков, здесь попросту нет. Естественно, криминализация ловли повлекла за собой не прекращение её, а переход на нелегальное положение, т.е. в сферу влияния наркобизнеса. Не случайно пузырь тотоабы получил вскоре после введения запрета неофициальное прозвище «морской кокаин». Конечно, рыбакам достаётся лишь небольшая часть фантастических прибылей от реализации этого «наркотика», но для бедных прибрежных селений и городков и это неплохо.
"Мы ее (тотоабу – S.N.) ловили в 60-х и 70-х годах, - сообщил сотрудникам мексиканской некоммерческой организации «Музей китов» (Museo de la Ballena) глава рыбачьей ассоциации одного из таких городков - Сан-Фелипе - Рамон Франко Диас. - Потом пришли китайцы с чемоданами, полными долларов. И купили нашу совесть".
В Сан-Фелипе можно и сейчас в сезон рыбалки ежедневно наблюдать, как длинные колонны грузовых машин везут к городскому общественному пляжу – там имеется удобный бетонный спуск к воде – рыбацкие лодки. Как только последние, одна за другой, оказываются на плаву, люди в них начинают готовить к установке сети, в том числе жаберные. Большинство экипажей лодок разрешения на лов не имеют.
«Браконьеры, криминальные элементы, настолько сильны, что их можно увидеть средь бела дня с их незаконными сетями и тотоабой», - констатирует тот же Диас.
В 1982 г в важнейших местах нереста тотоабы, т.е. как раз в акватории Сан-Фелипе, был создан биосферный заповедник для морских свиней площадью около 1800 кв. км. Формально коммерческое рыболовство запрещено здесь полностью, но фактически существует так называемая внутренняя зона «нулевой терпимости к промыслу» - всего каких-то 225 кв. км.
Комментарий члена правительственной рабочей группы по устойчивому развитию верхней части залива Ивана Рико Лопеса:
«Заповедник огромен. Если соблюдать запрет на рыболовство в его пределах, рыбакам будет просто нечего есть».
Применение жаберных сетей запрещено во всей «верхней» (северной) части Калифорнийского залива, но фактически ими всё равно пользуются – для легальной добычи креветок и палтусов и нелегальной - тотоабы. "Жаберные сети длиной, пожалуй, сотни метров и десять метров в высоту, - говорит сотрудница «Музея китов» Валерия Таунс. - Они встают подводной стеной".
Страсти вокруг этих сетей разгораются нешуточные. Идея полного от них отказа, пропагандируемая «Музеем китов», нашла поддержку у некоторых рыбаков, и они сейчас активно сотрудничают с организацией. «Музей» вкладывает деньги в альтернативные рыболовным морские сельхозпредприятия (вроде ферм по разведению устриц) и, подобно ряду других похожих ассоциаций, занимается прямым изъятием сетей из заповедной акватории. Это вызывает особенно сильное недовольство местного населения, переходящее в решительное противодействие "пришлым".
Борьба экологических активистов с "аборигенами" не обошлась без человеческих жертв. 31 декабря 2020 г один рыбак был серьезно травмирован, а другой смертельно ранен при столкновении их маленькой лодки с уничтожавшим сети судном международной экологической организации Sea Shepherd (дословно «Морской пастух»). Кто был виноват в столкновении, так точно и не установили, но его последствия привели жителей Сан-Фелипе в ярость, обрушившуюся на стоявшее в городской гавани судно «Музея китов». Окна на нём разгневанные горожане выбили, но их намерения этим не ограничивались.
Валерия Таунс находилась в то время в море, где, кстати, проверяла качество работы сетей нового, безопасного для вакиты образца. «Они хотели сжечь нашу лодку, - вспоминает она. - Когда я вернулась, другие рыбаки, работавшие с нашим альтернативным оборудованием, защищали нашу яхту и уговаривали людей: «Не жгите лодку! Это не враги!».
В итоге сожжённым оказался не корабль «Музея» и не шлюпка испытателей сетей, а находившийся в той же гавани катер мексиканских ВМС (военно-морских сил). Негодование рыбаков он вызвал тем, что патрулировал запретную зону и тоже извлекал из воды расставленные в ней сети. И то, и другое регулярно осуществляется и в настоящее время, но число допущенных к участию таких действиях некоммерческих организаций основательно сократилось. «Музей китов» дожидается продления лицензии, а «Морской пастух» после инцидента с рыбаками в Сан-Фелипе уже не появлялся.
В заповеднике по-прежнему снуют десятки лодок ловцов тотоабы. «Их не останавливают никакие власти, - говорит Рамон Диас. - Если посмеешь к ним подойти - получишь пулю. Море Кортеса захватила организованная преступность».
«Раньше, - добавляет он, - надо было следить за ветром и морем. Теперь можно встретить еще и вооруженных сумасшедших».
Случай с «Морским пастухом» получил широкую огласку: о смерти рыбака и инспирированных ею агрессивных протестных акциях заговорили СМИ разных стран.
Нынешнее мексиканское правительство фактически признало, что тотальный запрет – не лучший способ решения экологической проблемы, когда на кону – занятость многих людей. «Поэтому нужно двигаться в сторону легализации промысла», - считает Иван Рико Лопес. «Мы хотим, - уточняет он, - разграничить отдельные зоны, например, для горбача и креветок».
Государственные чиновники предоставили рыбакам уже 3 тысячи так называемых «суриперов» - неопасных для вакит сетей. Раздача продолжается, но рыбаки недовольны: по их словам, такими сетями можно поймать лишь дай Бог 20% того, что им удавалось добывать обычными жаберными.
«Этот показатель нужно повышать, - отмечает Лопес. - Мы ищем альтернативы, но нам нужно убеждать местные общины - если они не станут участвовать в принятии этих решений, то и успеха не будет».
Среди рассматриваемых властями, но не устраивающих экологов предложений – лишение тотоабы статуса вымирающего вида и легализация в заповеднике незаконного рыболовства.
Тотоаба тотоабой, но как же быть с калифорнийской морской свиньёй? Неужели ей суждено разделить судьбу исчезнувшего речного дельфина байцзи (Lipotes vexillifer)?
Да, считает Энни Рот (см. выше), виду уже не поможешь. Она ссылается на провал ещё одной недавней затеи правительства Мексики. В 2005 г часть Калифорнийского залива официально объявили экологическим убежищем для «свиней». Но поскольку популяция продолжала сокращаться, в сотрудничестве с рядом неправительственных организаций (в частности, Национальным фондом морских млекопитающих) был разработан проект «Спасение вакит» (Vaquita CPR). Он планировался как предприятие с многомиллионными вложениями и предусматривал привлечение международного консорциума экспертов по морским млекопитающим. Суть же его состояла в том, чтобы переместить половину выживших вакит в изолированные водные питомники, где животных можно было бы содержать вплоть до восстановления популяции.
Для участия в реализации программы в Мексике в 2017 г собралась команда иностранных специалистов: биологов, экологов, ветеринаров… Осенью того же года были пойманы две самки морской свиньи. Но у обеих обнаружились симптомы стресса, опасного для их нервной системы. Одну из вакит пришлось отпустить через несколько часов после поимки, вторую даже не успели освободить: она умерла, пробыв в неволе также не более нескольких часов. После этого государство приняло решение о закрытии проекта.
По мнению биолога Мэтью Подольски, эта история является крайне поучительным примером, показывающим, что редких животных нужно начинать защищать при первых признаках сокращения популяции, а не когда в живых остается всего несколько особей.
«Музей китов» настроен оптимистичнее. «Всегда нужно надеяться. Поэтому я здесь», - заявляет Валерия Таунс. Но её инициативы сводятся пока к упованию на добрую волю жителей Сан-Фелипе и попыткам вразумить семьи рыбаков предостережениями вроде следующего: «Не думаю, что люди захотят покупать товары из региона, где человек полностью уничтожил целый вид». Я же не думаю, что те, кто может из таких соображений отказаться от покупки пузырей сан-фелипской тотоабы, сделают погоду даже в отдельно взятом Китае. Кроме того, устричные фермы - дело новое, и когда ещё начнут приносить доход - да и начнут ли в условиях жёсткой конкуренции? На что же жить калифорнийским «поморам», если отрасль, с которой связало свою судьбу не одно их поколение, «прихлопнут» ради свиней, хотя бы и морских (3)?
Вариант с разведением погибающего вида в неволе представляется, всё-таки, более реалистичным и перспективным. Скорее всего, неудача попытки претворить эту идею в жизнь 4 года назад объяснялась какими-то ошибками, допущенными при вылове животных или помещении их в искусственную среду обитания. Это, однако, не причина для того, чтобы поставить крест на самой идее.
Именно такой подход помогал в прошлом добиться по-настоящему значимых результатов. В 1987 г в мире насчитывалось всего 27 калифорнийских кондоров (Gymnogyps californianus), да и те жили исключительно в зоопарках (Сан-Диего и Лос-Анджелеса). Процесс искусственного разведения птиц потребовал много времени, больших усилий и немалых денег, но уже сейчас над штатом Калифорния летают сотни кондоров. Таким же образом советские и европейские учёные возродили некогда почти из небытия популяцию зубра (Bison bonasus). В 1920-х казалось, что вид обречён на исчезновение, но годы кропотливой работы принесли плоды (не обошлось, правда, без скрещивания зубра с родственным ему американским бизоном Bison bison). А группа новозеландцев под руководством Дона Мертона сотворила нечто и вовсе близкое к чуду: восстановила популяцию местной птицы чатемской петройки (Petroica traversi), начав практически с «нуля»: нескольких самцов и единственной способной к воспроизведению потомства самки!
Во всех перечисленных случаях подвижники не были уверены в своём конечном успехе. Но каждая из таких побед доказывает, что пока на планете остаются в живых хотя бы 2-3 особи какого-либо вида, сохраняется и возможность предотвращения его вымирания.
_____________________________________________________________________________
(2) – Морская свинка.
(3) – В данном случае мой иронический тон объяснятся не отсутствием у меня жалости к несчастным вакитам, а сомнениями в искренности гуманистических деклараций участников «экологического сопротивления» мексиканским рыболовам. Публикующиеся в последнее время аналитические материалы приоткрывают завесу над секретной, неафишируемой стороной деятельности ряда международных организаций, преподносимых нам как некоммерческие и не связанные со спецслужбами и правительствами. В книгах и статьях профессора-экономиста В.Катасонова и ряда других непродающихся экспертов говорится об активном сотрудничестве основанного в 1961 г Всемирного фонда дикой природы (World Wildlife Fund - WWF) со структурами, созданными для пропаганды и непосредственного строительства нового глобального мирового порядка – Римским клубом, МВФ, Всемирным банком, Фондом Сороса, Фондом Макартуров и т.п. Под эгидой же WWF работают различные якобы экологические движения и ассоциации: «Друзья Земли», «Интернационал выживания», “Greenpeace” (!) и мн. др. В 2011 г руководителем Фонда дикой природы стал наследник британского престола Чарльз, принц Уэльский. На что реально направлены инициативы фонда и лично его высочества, стало совершенно очевидно после выступления принца (онлайн, разумеется) на Всемирном Экономическом форуме 3 июня 2020 г. Он поддержал и, так сказать, конкретизировал план «Великой перезагрузки» (The Great Reset), изложенный в общих чертах в книге швейцарского профессора Клауса Шваба и если не по средствам, то по поставленным целям сопоставимый с проектом А.Гитлера и руководства Третьего Рейха. Подробнее об этом, с вашего разрешения, когда-нибудь потом, а пока скажу, что значительная часть, а то и большинство, современных «природооохранителей» являются, к сожалению, исполнителями платных заказов стоящих за швабами лиц и конгломератов.
У меня нет оснований обвинять «Музей китов» в сознательном соучастии во всемирном преступлении против человечности. Напротив, попытки тестировать и вводить в употребление рыболовные снасти новой конструкции говорят скорее в пользу этой организации: как минимум, косвенно свидетельствуют о неравнодушии её членов к судьбам людей. А вот «Морской пастух», на чьей совести, возможно, жизнь одного из граждан Сан-Фелипе, выглядит в контексте рассмотренных здесь событий более чем подозрительно.