У Ларисы был хороший муж, своя квартира, высшее образование, интересная и хорошо оплачиваемая работа. А вот детей не было. А они с Игорем мечтали о дочках.
Прожив четыре года, пошли по врачам. Не пожалели денег и, пройдя полное обследование в хорошей клинике, не знали, радоваться или плакать. Никаких причин, которые могли бы препятствовать зачатию, медики не обнаружили. Возраст был ещё не критичный – ей двадцать шесть, ему двадцать восемь. Можно ещё немного подождать, успокоившись и отпустив ситуацию. Ну, а если уж совсем никак – добро пожаловать на ЭКО.
Эту неприятную и всей душой не принимаемую процедуру решили оставить на самый крайний случай. А пока по совету старшей сестры стали чаще гулять с племянником, забирали его из сада, брали на выходные, а ещё ходили в детские магазины, в упоении рассматривали очаровательные маленькие вещички, обсуждали, любовались, купили несколько одёжек и игрушек, как будто уже ждут малыша.
А его всё не было. Лариса всё чаще вспоминала когда-то сказанные соседке слова своей бабушки:
- Раньше, бывало, говорили: пригрей сироту, и Бог своего ребёночка пошлёт.
Постепенно в её душе зрела и крепла мысль об усыновлении. На удивление, Игорь сразу поддержал жену в этом решении и включился во все подготовительные хлопоты.
Они рассматривали только вариант усыновления, вернее, удочерения. Никакой опеки, никакой приёмной семьи. Это будет их родной ребёнок. И полная тайна. Никто не должен знать, что ребёнок рождён не ими. Ни у родственников, ни у будущего ребёнка не должно быть и тени сомнения, что они самые родные бабушки, дедушки, тётя, племяшечка, внученька, двоюродная сестричка.
И им всё удалось. Они уехали за две тысячи километров от дома, где у них не было никаких знакомых, якобы работать по выгодному контракту. Писали оттуда сообщения о долгожданном ожидании пополнения семейства – наверное, благоприятно сказалась перемена обстановки и климата – слали фото счастливой Ларисы с округлившимся животиком. Вернулись они из длительной командировки с трёхмесячной доченькой – такой же, как они сами: светленькой, голубоглазой, с тонкими чертами крохотного личика.
- Наша порода! – восторженно шептали бабушки-дедушки с обеих сторон. Лариса и Игорь сами были похожи, как брат с сестрой.
Потекла счастливая и хлопотная жизнь молодых родителей с долгожданным первенцем.
Девочку звали Дарина. Родители видели в этом некий знак: дар судьбы. Девочка была хорошенькая, спокойная, без серьёзных патологий, росла и развивалась нормально. Возникающие время от времени небольшие проблемы внимательные родители во-время замечали и сразу начинали работать над их устранением. С дочкой все были ласковы, её обнимали, целовали, гладили, наряжали, старались порадовать чем-то вкусненьким, новой игрушкой, интересной поездкой.
В три года дочка пошла в садик, Лариса вышла на работу. Материально сразу стало лучше. Каждое лето ездили на море. Дочку водили на английский, на рисование, танцы, гимнастику. В выходные и праздники ездили в парки, развлекательные центры, позже в кино, в театры, музеи. В семь лет отдали в школу.
И училась девочка хорошо. Только её очень расстраивало, что ребята в классе почему-то с первых дней стали называть её не Даринкой, Дариночкой, Даринушкой, как дома, а почему-то Дарькой. Её это очень обижало и злило. Тем более, что у бабушкиной соседки на даче жили две беспородные, брехливые собачонки, одна – Найда, другая – Дарька. Соседка объясняла: одну нашли, она найдёныш, потому Найда, другую даром отдали, вроде подарили, поэтому Дарька.
Поняв, что девочку обижает это имя, одноклассники, особенно мальчишки, стали не просто её так называть, а откровенно дразнить. Девочки относились лучше, многие звали её просто Дарина, Дарин, две стали её подружками. Но это оскорбительное «Дарька» ранило её до глубины души, она плакала и не хотела идти в школу. Лариса даже ходила разбираться, но ситуация только усугубилась.
Кое-как дотянули до конца года, и Лариса забрала документы из этой школы. Как раз достроился дом в другом районе, где они купили квартиру большей площади, за лето сделали ремонт, и во второй класс девочка пошла в другую школу с другим официальным именем – Дарья. Это имя имело множество милых, ласковых вариантов – Даша, Дашуня, Дашута, Дашенька и даже Дашечка, как её сразу стал называть двоюродный брат, ничуть не удивившийся перемене имени. Джинсы меняют, рюкзаки, велосипеды, занятия, даже друзей – вот он раньше дружил с Мишкой, а теперь с Артёмом, - а Даринка поменяла имя. Нормально. И даже простецкое Дашка звучало дружески, по-свойски, так же, как Машка, Сашка, Пашка.
Новую квартиру купили, как уже было сказано, большей площади. Причём, не просто большей, чем предыдущая, а большей, чем было нужно их семье. Но была финансовая возможность, подвернулся удачный вариант, взяли самую большую и дорогую в доме. Примерно на четверть стоимости оформили ипотеку.
Родители не понимали – зачем такую большую? Это ж за коммуналку сколько в месяц платить придётся? Подруги пугали: её же убирать замучишься!
Но Лариса с Игорем словно чувствовали, что скоро им потребуется большая жилплощадь: вскоре после новоселья Лариса забеременела. УЗИ показало: девочка! Счастью не было предела. Даша с нетерпением ждала сестричку. И получила аж целых двух – одну за другой, с разницей в год с небольшим. Обе такие же, как Даша – беленькие, голубоглазые, с точёными носиками и острыми подбородочками. В толпе увидишь, сразу поймёшь: сестрички.
Счастье до отказа заполнило их просторную солнечную квартиру и, казалось, выплёскивалось из широких панорамных окон. Даша обожала сестричек, помогала маме, с удовольствием с ними возилась.
Школу Даша закончила хорошо, не обошлось, конечно, без помощи репетиторов в выпускном классе, но зато в институт она смогла поступить на бюджет. Золотое было время – старшая в институте, девчушки-погодки пошли в школу, родители ещё в полном расцвете сил и профессиональных возможностей. Даше было так хорошо дома, что она и не думала даже заикнуться о том, чтобы ей сняли квартиру, как некоторым её однокурсникам, жаждавшим самостоятельности свободы и бесконтрольности.
На третьем курсе она влюбилась в хорошего парня. Через год поженились. Стали жить отдельно. Он уже закончил институт, работал. Даша была постоянно на связи с родителями, они часто созванивались, переписывались, встречались, были в курсе всех дел друга друга. Так, родители узнали, что Даша занялась волонтёрством, помогает детским домам, чуть позже – что они с мужем планируют взять ребёночка.
- Зачем, доченька? – осторожно спрашивала Лариса, - вы ещё совсем молодые, своих сможете родить!
- Своих, это конечно, - с энтузиазмом соглашались молодые, - но и одного-двух усыновим обязательно. Дети не должны жить в детском доме! Каждому малышу нужна семья. Мы сможем спасти хотя бы кого-то из этой системы!
- Это очень непросто, - тщательно подбирая слова, говорила Лариса, - это очень большая ответственность.
- Понимаешь, мам, я ещё в школе думала, что обязательно возьму ребёночка из детского дома. Меня почему-то всегда интересовала и беспокоила эта тема. И муж меня поддерживает, он вообще считает, что чужих детей не бывает. Ведь не бывает, правда? – она, как маленькая, ластилась к матери. - И своих родим. Ты же всех внуков будешь любить одинаково, правда?
- Ну, конечно!..
Эти разговоры очень беспокоили Ларису. Почему-то ей казалось, что, окунувшись в эту сферу детских домов и приёмного родительства, Даша каким-то образом узнает, обнаружит их тщательно скрываемую тайну. Лариса не представляла, как они все будут жить после этого. Муж успокаивал, но Ларису прочно обуял страх и предчувствие близкой беды.
Но так получилось, что сначала у Даши появилась своя родная дочка. Малышку обожали все. Сама Даша была на седьмом небе от счастья. Восторг и любовь к доченьке затопили её с головой.
Она с упоением занималась ею и страстно мечтала спасти, отогреть какого-нибудь обездоленного ребёнка, пролить на него золотой дождь своей любви и заботы. У неё стыла кожа на голове, когда она думала о том, как много детей живёт, не зная той любви и безусловного восхищения, которыми окутана её дочка. Которые должны быть у всех детей.
Энергии и энтузиазма у них с мужем было через край. Вскоре их семья пополнилась полуторагодовалым сыночком – таким же беленьким, голубоглазым, востроносеньким, как дочка.
Проблемы со здоровьем у него были не критичные, с ними удалось довольно быстро справиться. Но, как типичный отказник, с рождения живущий в казённом учреждении, он был диковат, неразвит, отставал в весе и росте. То есть, требовал повышенного внимания, любви и заботы.
Молодые, но серьёзно подошедшие к делу родители были к этому готовы. Растили и любили своих двоих детей, не делая разницы. Хотя со стороны было видно, что на сына тратится больше душевных и материальных ресурсов. Что ж, оно и понятно – у него образовался дефицит любви и внимания, который родители изо всех сил старались восполнить.
Кстати, они не делали из усыновления тайны. Ну, приёмный и приёмный, что такого? Тема приёмных детей сейчас вообще очень популярна, можно сказать, в тренде.
Дети росли, и всё было хорошо. Но вдруг Даша поймала себя на том, что, держа дочку на коленях и надевая на неё, допустим, колготки, она не может удержаться, чтобы не зарыться носом в дочкины волосики, не вдохнуть ещё младенческий аромат, не потеребить губами нежное ушко. А к голове сына прижимается щекой и дышит в сторону. Проследила за собой, проанализировала. Да, она делает это чисто инстинктивно. Ей неприятен запах ребёнка, ею же самой всегда чисто вымытого и ухоженного. Причём, запах этот не был плохим или противным. Он был… чужим. Как это может быть? Она же любит его так же, как дочку!
Понаблюдала за мужем. Тот надышаться не мог дочкой, блаженно втягивал её аромат и носом, и мягкими, трепетными губами и растроганно говорил Даше:
- Младенцем пахнет.
С сыном этого не было. Он носил мальчика на руках, на плечах, возился с ним, обнимал, похлопывал по спинке, прижимал к себе, утешая, но не целовал и уж тем более не наслаждался его запахом.
Как по команде, всплыли воспоминания: вот мама и папа целуют пяточки, пузико, попочку, ладошки, перебирают губами пальчики маленьких сестричек, блаженно замирают, уткнувшись носом в макушку.
Даша радовалась, что её добрые и ласковые родители любят и младших дочек, значит, всё у них хорошо, все всех любят. Но вот вспомнить, чтобы так ласкали её, не могла. Хотя, скорее всего, просто забыла, думала она, ведь редко кто помнит себя лет до трёх-четырёх, а когда в таком возрасте были сестрёнки, она, Даша, была уже большая, школьница. С большими детьми так не сюсюкаются.
Но вспомнилось, как при виде воркующих с маленькой дочкой родителей где-то очень глубоко в душе подал дребезжащий голос первый звоночек. Звякнул, взбаламутив чистую тишину детской души, и растаял, затаился до поры.
Потом Даша снова поймала себя на странном противоречии: если не доедала что-то дочка, она или доедала сама, или подсовывала мужу и он спокойно, на автомате, съедал, а если после сына оставалась едва начатая каша, чуть отпитый сок или надкусанное яблоко, они автоматически отправлялись в мусорное ведро. Ей даже в голову не приходило предложить их мужу, хотя обмусоленные со всех сторон доченькой печеньки он кидал в рот, не задумываясь.
И снова зашевелилось в душе воспоминание: недоеденное сестрёнками съедается родителями, недоеденное ею отправляется в ведро. Действия эти были машинальными, привычными, никоим образом не демонстративными или совершаемыми тайком – нет, просто само собой разумеющимися.
И вспомнилось неприятное, тревожное звякание вновь напомнившего о себе звоночка. Тогда, в детстве, она не придала этому значения, ей и в голову не могло прийти, что в этом вообще может быть какое-то значение.
А сейчас, будучи взрослой, склонной к анализу, дважды мамой, стала методично перебирать незначительные эпизоды своей жизни – словно спускалась со ступеньки на ступеньку по лестнице, ведущей вниз, к самому детству, и почему-то теряющей самые нижние ступеньки в вязкой черноте.
Вот в зоопарке на скамеечке она, нарядная, ест сладкую булку. Булка большая, она не доедает, и папа предлагает покрошить остатки голубям и воробьям, которые тут же слетаются на угощение. Потом, в ближайшем кафе папа берёт себе кофе и точно такую же булку.
Вот в гостях хозяйка, собирая посуду, берёт с её тарелки надкусанный бутерброд с икрой и спрашивает у мамы:
- Ларис, может, доешь? Жалко выбрасывать.
- Нет, не могу, - отказывается мама, - я уже торт ем, куда мне икру!
Вот папа охотно доедает неаппетитное овощное месиво младшей дочки, а Дашин недоеденный куриный суп отправляется в миску коту.
Вот на прогулке самая младшая сестричка уронила свою открытую бутылочку с водой в песок, и Даша предлагает ей попить из своей.
- Ничего-ничего, - торопливо говорит мама, - они из одной попьют, тут ещё много! – и показывает на бутылочку средней девочки.
Вот одну из сестричек забрали из садика с чупа-чупсом за щекой - кто-то угостил, - и она немедленно даёт пососать другой, потом протягивает Даше.
- Нет-нет!.. – спохватывается мама и наставительно говорит: - вы же знаете, что нельзя давать другому облизывать свою конфету! Это негигиенично.
И много ещё подобных мелких случаев поскакали, как горох, по ступенькам и канули в непроглядной тьме.
И Даша поняла. Не заподозрила, не догадалась, а – поняла.
И ей стало пронзительно жалко… нет, не себя – маму.
Потому что она тоже не могла заставить себя доесть обгрызенный сыном пряник. И корила себя за это, и мучилась чувством вины, и старалась компенсировать подарками, лаской, вниманием, играми, обнимашками. Чтобы сын не заметил и не понял. Потому что она - поняла.
Много дней она работала сама с собой, как заправский психолог. Старалась не подавать вида, что её что-то мучит. Она любила своих близких и не хотела их ничем огорчать. Тем более, подозрениями, которые могли оказаться беспочвенными. Возможно, она им не родная. Пусть. Но они ей родные! Это она знала точно.
Пройдя, сама того не зная, все стадии, описанные в учебниках психологии, всем перемучившись и пережив заново всё, что вдруг предстало совсем
в другом свете, Даша представила, каково было все эти годы её маме. Ларисе. Но ведь есть же ещё одна? Та, которая… Но существование той, другой, казалось нереальным, навсегда погребённым под вязкой чернотой, в которой терялись нижние ступеньки лестницы, по которой она, торопясь и спотыкаясь, выбралась наверх, в сегодняшний день, к солнцу, к своему дому, к своей семье.
Но мама… Она сразу всё поймёт, едва увидит Дашу. Она слишком хорошо её знает. Она слишком сильно её любит. Она вложила в неё слишком много своей души. Хотя, как этого может быть «слишком»…
Как ей, Даше, вести себя? Сделать вид, что ничего не произошло? Молчать? Потребовать ответа? А вдруг всё неправда и она, Даша, чудовищно ошибается?.. Как им всем теперь жить, разговаривать, смотреть в глаза друг другу? На минуту её охватила злость. Не могли уж доесть этот несчастный суп, дать лизнуть сестрёнкину конфету… Хотя, она ведь тоже не может.
Вязкая чернота, поднялась и плескалась, как изжога, у самого горла.
Она позвонила маме, сказала, что придёт. Её встретили, как всегда, радостно, с поцелуями и объятиями, забросали вопросами и новостями, кинулись накрывать стол к чаю.
Но она стояла посреди кухни с растерянным видом и беспомощно переводила взгляд налившихся слезами глаз с матери на отца.
- Мама?.. Пап!..
Мама, понявшая всё с её первых слов по телефону, тяжело опустилась на стул. Отец молча протянул Даше невесомый прозрачный файлик с двумя бледно отксеренными листочками и маленькой, как на паспорт, потёртой фотографией – всё, что они смогли найти, проведя своё неумелое частное «расследование».
Часто моргая и роняя на листочки слёзы, Даша смотрела на искажённые, расплывающиеся слова, не имеющие к ней никакого отношения: несовершеннолетняя, отец неизвестен, отказная, на попечение государства, Дом малютки, смерть в аварии – мотоцикл влетел под самосвал… и фото белобрысой девчонки с неровно подстриженными прямыми волосами, светлыми глазами и острым подбородком.
Опустив руку с зажатыми в ней листочками, Даша невидящим взором смотрела прямо перед собой.
Папа подошёл, обнял её, прижал к себе, уткнулся носом и губами в макушку.
Мама стала разливать чай. Руки её дрожали.
Даша подняла к лицу листочки и медленно разорвала их сначала пополам, потом ещё раз пополам, и ещё, и ещё. Папа осторожно забрал кучку обрывков из её сжатого кулачка и выбросил в мусорное ведро. Стукнула дверца шкафа под мойкой. Даша, словно очнувшись, посмотрела осмысленным взглядом и улыбнулась.
- Чай, чай пить! – засуетилась мама, - твой любимый, с бергамотом! Папа и за пирожными успел сбегать.
Даша пила, обжигаясь, душистый чай, в который мама от волнения два раза положила сахар, отламывала ложечкой от предлагаемых с двух сторон пирожных и чувствовала, как вязкая чернота растворяется, смывается и исчезает под напором сладкой и горячей любви.