У каждого, наверное, есть песня, с которой связаны щемящие воспоминания. И каждый раз, когда звучат её первые аккорды, встаёт перед глазами одна и та же картинка. И радостно оттого, что песня помогает вернуться в прошлое, и грустно, что это иллюзия и в реальности невозможно туда вернуться. Но спасибо, что хотя бы в иллюзии, в этом сне наяву…
Мне 18 лет. Я только что сдала первую сессию в институте, заехала ненадолго домой и отправилась в гости в Биробиджан — город, нежно мною любимый, где жили бабушка и дедушка, и три папиных сестры, и их дети — мои двоюродные братья.
Тётушка на работе, дома оказался только Вовка, самый старший двоюродный брат. Разница у нас с ним — около года. Ему 19. Не так давно он бросил институт. Это крайне беспокоит его родителей. В самом деле, был бы инженером, специальность «Тоннели и мосты». Чем не профессия для парня? А он… Занимается тем, что играет на свадьбах, деньги утекают сквозь пальцы, ещё и младшего брата втянул. Девочки ещё эти — названивают. И каждый раз разные… Серьёзности ни на грош! Всё это я узнала вечером от тёти, а пока…
Как только я перешагнула порог, Вовка просиял: «О, сестричка моя приехала! Проходи, проходи, сейчас я тебя кормить буду».
Он смешит меня своим гостеприимством, я хихикаю. Я красавишна: на башке свежая «химия» в мелкий завиток, из одежды — прекрасного пепельного цвета тонкий мохеровый свитер с высоченным воротником «гольф» и мамина плиссированная юбка, складочки жёсткие — порезаться можно. Проходим на кухню, и он рассказывает:
— Я сварил сегодня борщ. Правда, не знаю, понравится он тебе или нет.
— А что с ним не так? — поинтересовалась я.
— Давай договоримся, что если тебе не понравится, ты мне так и скажешь честно. Тогда я приготовлю тебе что-нибудь другое.
Я напряглась. Не люблю быть в центре внимания. Что это ещё за фокусы — готовить специально для меня?
— Так что с борщом? — не унимаюсь я.
— Понимаешь, он показался мне жидковатым, а уже всё сварилось и не было смысла добавлять картошку или капусту.
— И что?
— Ну, я нашёл в шкафу банку с крупой и добавил туда.
— Что за крупа-то?
— Вроде бы перловка.
— Ты её помыл?
— Конечно, конечно, помыл, в двух водах.
— Какой молодец! Ну, ничего страшного. Будет борщ и рассольник одновременно, — бодро говорю я и думаю, что за то время, пока варилась перловка, остальное содержимое кастрюли могло превратиться в пюре.
И тут Вовка, как будто услышав мои мысли, сказал:
— Ты не думай, я перловку отдельно варил. Долго. И потом уже готовую добавил в борщ.
У меня вырвался вздох облегчения, Вовка засмеялся. Какой всё-таки у меня классный брат! И такой красивый, если б не был братом, я бы влюбилась в него, ей-богу.
Многострадальный борщ оказался съедобным. Вовка тоже налил себе тарелку со словами:
— Я уже ел. Просто с тобой за компанию. Отравимся — так вместе, — и засмеялся.
Я совершенно искренне похвалила первое блюдо, с названием которого определиться не смогла. Но было съедобно, и ладно.
А потом мы пошли в комнату, где стояло его пианино. Долго болтали, он расспрашивал меня про учёбу и про жизнь. Потом вдруг сказал:
— А хочешь, я спою для тебя?
Специально для меня никто до этого не пел. Ни разу в жизни. Колыбельные не в счёт. Я растерялась, но всё-таки согласилась:
— Давай.
Он открыл крышку пианино, коснулся пальцами клавиш, и я услышала знакомые аккорды популярной тогда песни и его негромкий голос:
— Повесил… свой сюртук на спинку стула музыкант…
Я представила себя в тёмном зале, а на сцене у белого рояля — Вовку. Как будто, сидя в этом зале, я думала о том, что хорошо понимаю всех этих девчонок, которые обрывают его домашний телефон. Он играл, не глядя на клавиши, и пел, чуть улыбаясь и покачивая в такт головой. На фразе «Устала скрипка, хоть кого состарят боль и страх» лицо его стало грустным, и я внутренне вздрогнула, как будто меня поразило какое-то странное предчувствие. Это длилось одно мгновение. Закончилась песня. Мне было очень жаль, что она закончилась.
— Какая хорошая песня, — сказала я. — Сколько бы ни слушала её — никогда не надоест.
— Я даже не удивлён, — улыбнулся Вовка. — Ты же моя сестра. Это невозможно, чтобы тебе не нравилась моя любимая песня.
А я вдруг со стыдом подумала, что мы очень редко общаемся, видимся, по существу, раз в год, когда он с родителями и младшим братом останавливается у нас проездом на море во Владивосток.
Лет через двадцать, в нашу последнюю встречу, он провожал меня на поезд. Он уже сильно пил, с этим было невозможно справиться. Лечение, кодировки… До следующего срыва. Опять была зима, гулко отдавались наши шаги по промёрзшему тротуару.
— Держись, — сказал мне Вовка. — Скользко.
— Да я ничего, я сама, ты же и так чемодан несёшь.
— Держись, — требовательно повторил он. — Я не могу допустить, чтобы моя сестра упала на моих глазах.
В правой руке он нёс мой чемодан, левую согнул в локте, и я, поскользнувшись в новых сапогах с отвратительно скользкой подошвой, еле успела ухватиться за его руку. Локоть его чуть дрогнул, но удержал меня.
— Вот видишь! Я ж тебе говорил! — улыбнулся он и вдруг сказал: — Знаешь, я до сих пор помню, как ты приезжала к нам на первом курсе на каникулы, помнишь?
— Ещё бы мне не помнить! — улыбнулась я.
И тут мы сказали одновременно: «Повесил свой сюртук», — и расхохотались.
И я подумала, что не так важно, часто ли ты переписываешься с человеком. Главное, что он есть, такой человек, который скажет: «Я не могу допустить, чтобы моя сестра упала на моих глазах» и с которым ты можешь в один голос сказать одну и ту же фразу.
Повесил свой сюртук…