На юго-западе Москвы, в спальном районе, расположился Свято-Софийский социальный дом. Что такое социальный дом? Это и не детский дом, потому что некоторым его воспитанникам уже гораздо больше 18 лет. И не дом инвалидов – просто потому что инвалидами здесь называть никого не принято. Это действительно родной дом для двадцати трех человек с серьезными нарушениями развития. Света, девушка в джинсах, которую легко можно принять за волонтера, - директор Свято-Софийского дома с первого дня его работы.
Светлана Бабинцева, директор Свято-Софийского социального дома:
- Всегда удивляются, что я директор. Ну, это и, наверное, тоже мой какой-то такой… моя попытка не быть директором, на самом деле. То есть, я себя воспринимаю, и в плане сотрудников, и в плане детей, как ресурс. То есть, чем больше я могу отдать, тем, ну, точнее, вернее и надежнее построится вся эта система. То есть, я здесь не для того, чтобы указания раздавать, а для того, чтобы докопаться до сути, почему не получается.
Начинающая актриса Света Бабинцева из Саратова вообще-то не должна была оказаться в интернате для особых детей. Переехав в Москву, она преподавала в театральном кружке. В свободное время решила поволонтерить где-нибудь, пришла в православную службу Милосердие, окончила курсы патронажных сестер. А на практику попала в психоневрологический интернат и осталась там на несколько лет. С тех пор с этими детьми она не расстается. Перевезти их из государственного интерната в отдельный большой дом удалось пять лет назад. И это был не просто переезд. Света и ее сподвижники буквально открыли мир этим ребятам.
Светлана Бабинцева, директор Свято-Софийского социального дома:
-Из первого года жизни я, безусловно, всегда вспоминаю наш первый летний выезд за город. Они первый раз в жизни, кто-то в 15 лет первый раз, кто-то в 17 лет первый раз, потрогали песок, настоящий. Потрогали траву. Походили босыми ногами там по кромке воды. Кто-то в эту воду залез. Первый раз песок – они просто не могли вообще на него наступить, потому что это был, ну, какой-то для них нереальный мир. И я помню, некоторые трогали руками, потому что не могли ногами, ноги еще же более чувствительные, там больше всяких этих точек. (54:00) И они отдергивали эти руки, вот так вот их зажимали, и типа унесите меня отсюда, я не могу. Но это вот как должен был жить человек, если в 15 лет он вот так трогает песок.
Тогда это были, вот, еще те самые какие-то непонятного возраста ребята, которых ты видел на фоне там металлических кроваток, и вдруг они на фоне там настоящей травы. И вот это, конечно, оно как бы совсем не схлопывалось долгое время.
Мы просто начали из минуса. Поэтому мы здесь можем вообще говорить про чудеса. Позволить себе так, широким жестом. Но это, опять же, ну, просто потому что так сложились обстоятельства. И просто потому, что у них не то что не было ничего, у них вообще-вообще не было ничего. Поэтому история про то, что там у нас все начали есть самостоятельно – она не про то, что, вот, мы такие замечательные, а просто про то, что раньше им никто в руки ложку не давал. Потому что быстрее человека кормить за счет взрослого.
Для меня, наверное, было за гранью моих даже представлений о их возможностях – это то, что часть ребят научились читать, и научились печатать на компьютере. Ну, то есть, для меня ребенок из отделения «Милосердия» вот уж никак не соответствовал тому, что он будет читать и печатать на компьютере.
- Как вас изменило общение с такими особыми детьми?
- Мне кажется, прямо вот я каким-то совсем другим человеком стала. Прежде всего, по отношению вообще к окружающим, в принципе. То есть, как раз вот это понимание, что, если ты говоришь: я принимаю особенности человека, я вот работаю с такими ребятами, я принимаю их особенности, -- то ты в какой-то момент должен себе честно признаться, что ты тогда не имеешь права не принимать особенности и взрослых людей. Без инвалидности. Как это: все мы нормальные, но это неточно. Так и здесь. Если ты заявляешься об этом, то дальше ты должен как бы этому всю жизнь соответствовать. Иначе это будет неправда, иначе это будет игра. Вот, мне очень хочется, чтобы у меня это была не игра и правда.
Наверное, вот, из-за того, что ты все время находишься в состоянии считывания эмоций другого человека, который не может тебе сказать об этом напрямую. Поэтому ты привыкаешь все время находиться в состоянии считывания. И, когда ты потом, в обычной жизни, с другими людьми встречаешься, то они тоже чувствуют, что ты какой-то странный. Ты почему-то интересуешься, как они себя чувствуют. Там глаз подергивается: у тебя все хорошо? Ну, то есть, кого-то это, может, конечно, и напрягает, но вообще для людей, которые здесь, для них это становится нормой. И они даже иногда там про семью… У меня сотрудница одна говорит: "Я, наконец-то, стала замечать, что, вот, мой муж мне там завтраки делает. То есть, это вроде как было нормально, а теперь там я вот ему спасибо скажу – и я прямо чувствую, как мне самой от этого приятно."
Из программы "Люди будущего":