Смятая кухонька провоняла табаком. На ней курили школьники, студенты, профессора, курили и временами подглядывали в окно за миром, где разъезжали машины, брели пешеходы, где свежестью лился воздух. Заплёванное помутневшее стекло разграничивало внутреннее и внешнее, летящую мысль, свободный разум — и рутину, безропотное послушание.
— Нет, Андрюша, так дела не делаются, — откашлявшись, промолвил мужичок лет сорока с накинутой набекрень водительской кепкой.
— А что мне оставалось? Эта гнида мне третий месяц деньги не возвращает, а мне ещё себя, семью кормить, — понурил чернявую голову Андрей. То ли первокурсник, то ли бандит — на вид не разберёшь, всё зависело от наклона головы. Сейчас он выглядел молодо и свежо.
— Это не повод битой ноги ломать, — Филипп зыркнул так угрюмо, будто гирю метнул.
— Я понимаю, понимаю, — Андрей не то оправдывался, не то жаловался. — Просто... Он мало того, что деньги не отдаёт, так ещё и хамит. Да ещё назвал так мудрёно — «отупевший от культуры вандал-византиец», — Андрей задрал нос, пытаясь изобразить презрение, маской застывшее на лице его должника. — Конечно, он на филфаке учится...
— Кто это — на филфаке? — спросил влетевший Матвей. Его светлое лицо засверкало в облаке дыма.
— Ну тот, — Андрей с намёком посмотрел на товарища, словно ожидая, что он вспомнит и всё поймёт. Светленький юноша лишь поморщился, и Андрей продолжил: — Который мне тридцатку должен и получил от меня за дело.
— У тебя всё за дело, — Матвей легко прошёл к столу, изящно опустился на скрипящую табуретку.
— Конечно! — чуть подпрыгнул Андрей и хитро прищурился. — Он твой одногруппник, да?
— Я даже не понял, о ком ты, — повёл глазами Матвей. — А если и понял, то не знаю его имени.
— Имя только для паспорта нужно, люди отличаются манерами, поведением, деталями, — если с Филиппом бандит-первокурсник был тихим и смирным, то на Матвея наседал, повышал голос и вообще говорил с ним как-то воровато. — А я тебе портрет его в первый же день выдал. Повторю: низенький и хилый, рыжий, как ирландец, хотя сам румын. И говорит как румын.
— Ты в Румынии не был и даже не знаешь, где она находится, — сигарета весело поднималась-опускалась в пухлых губах Матвея.
— Как это не был? Да у меня дед румын! — хотел было встать Андрей, но осёкся.
— Детишки, хватит, — покашлял Филипп. — Хватит, давайте-ка о чём серьёзном переговорим.
На столе были пара чашек с недопитым кофе, посередине — тарелка с колбасой и сыром, рядом с ней — томик Хармса с фотографией писателя на тяжёлой тугой обложке. Он исподлобья разглядывал потолок, к которому тянулись струйки дыма. Оттуда смотрела люстра — кажется, её не снимали с царских времён. Она сияла дорогим стеклом, сытыми ромбиками. За стеной, на которой кусками висели изумрудные обои, шумели. Гнилые, прокуренные и пропитые голоса обсуждали Платона и Аристотеля. Здесь собирались и алкаши, и доктора наук: не зря эта квартирка — отдельный мир.
— Я хотел бы умереть, но так, чтобы скоро возродиться, — тонким, почти девичьим голосом порезал тишину Матвей.
— Клиническая смерть? — откинувшись на спинку дубового стула, уточнил Филипп.
— Не совсем. Клиническая смерть — это далеко не сама смерть.
— А что же? — встрял Андрей, выдохнувший наконец весь гнев и злобу.
— Это состояние между жизнью и смертью, потому она и клиническая, что ты только попадаешь в коридор, словно зависаешь в тамбуре и закуриваешь сигаретку. Длина этой сигаретки зависит лишь от того, когда прибыла скорая и как тебя доставили в реанимацию. Ты не можешь ни вернуться к своей постели, ни пойти дальше, к вагону-ресторану, например. Хотя вряд ли смерть можно назвать вагоном-рестораном — там не готовят.
— Выходит, ты веришь в перерождение, — задумчиво глянул вверх Филипп. — Ведь из одного вагона ты хочешь перейти в другой: из одной жизни — в другую. Да и нет других способов наполовину умереть, кроме клинической смерти.
— Ни во что я не верю, — обиделся Матвей и залюбовался из окна догорающим летним днём. — Знаю, что нет других способов, но я бы хотел попробовать что-то вроде...
— Может, распять тебя? — громко сказал Андрей и тут же рассмеялся.
— И? — протянул Матвей.
— Я тут Библию читал, и мне показалось, что если умрёшь именно на кресте, то обязательно где-нибудь окажешься, — Андрей осмотрел комнату, тихонько отплюнулся и продолжил: — Раз в пару тысячелетий кто-то да оживает. Вдруг ты — этот кто-то?
— Пускай-пускай, — склонился Матвей, и пушок над губой заиграл на солнце, почудился мягким и таким нежным, что захотелось обернуться в него, как в шаль. — Вот только пойми, что мне не нужно «оказаться где-нибудь», мне хочется побывать в пустоте.
— А зачем? — тяжело спросил Филипп.
— Я устал чувствовать и думать. Когда-то мой разум озарял гений и радовал меня — теперь же он мне наскучил. Всё одно и то же: мысли-чувства-мысли-чувства. Что сердце, что разум... Надоело! — От удара кулаком взвихрился толстый слой пепла.
— И ты готов лишиться жизни?
— Я готов забыть всё, что происходило со мной здесь, на земле, и отправиться в долгое-долгое путешествие по холодным пустыням тьмы.
— А ты в русскую рулетку сыграй — сразу жить захочется! — рассмеялся Андрей.
— Это, кстати, идея.
— Никакая это не идея — так, забава молодежи, той, что второй век в могиле лежит.
— Не становись нам отцом, — Андрей вроде осмелел. — Я играл, когда служил — и вот, живым остался.
— Да, давай! — обрадовался Матвей.
— Сейчас оформим, — Андрей метнулся в коридор.
На кухне остались Матвей и Филипп. Они не говорили, изредка встречались взглядами. В карих глазах мужчины Матвей видел и голод всего Союза, и бунтарскую, даже животную, Перестройку, и расправы девяностых. Филипп же боялся, что этот огонь, живущий в каждом молодом человеке и особым пламенем горевший в Матвее, скоро потухнет, угаснет прямо на его глазах.
Заскрипел пол — на кухню зашёл Андрей. В руках он чёрным вороном держал револьвер. Андрей действительно играл в русскую рулетку, когда служил на Урале. Тогда обошлось: все остались живы. Он был уверен, что и сейчас всё пройдёт тихо-гладко, и Матвей отделается лёгким испугом и недолгим покалыванием в сердце. Сколь бы неважен стал мир, как бы ни наскучили книги, доклады и рефераты, прогулки, посиделки, рассветы, закаты и солнце в зените, смех, поцелуи, пощёчины — словом, всё, что было жизнью, Матвей всё-таки боялся закончить. Смерти нет — и его успокаивала только эта фраза. Мрачнее всех был Филипп. Он, кто никогда не был женат и не имел детей, сам по себе был учителем, воспитателем, родителем. Он ценил молодость других, потому что свою провёл сначала в университете, а затем — в тюрьме. Зрелость его не радовала. Он повидал горя, отсидел десятку за участие в ОПГ — теперь же обосновался на университетской кафедре, куда его пристроили старые знакомые.
— Подержи хоть, а то, небось, ни разу не чувствовал холод оружия, — залихватски начал Андрей, пододвигая револьвер Матвею.
— Тяжёлый… — полудетские ручки трогали сбитую мушку, курок и барабан. Матвей усмехнулся про себя: «Надо же, одно слово для музыкального инструмента — и вот этого».
Филипп переводил взгляд с Андрея на Филиппа — и обратно.
— Пробуешь? — подмигнул Андрей.
— Давай ты первым… — пробормотал Матвей.
— Боится, ай как боится! Филипп Степанович, вы только гляньте на мо́лодца!
— А чего глядеть-то? Я тоже никогда не пробовал, — отрезал он. — И сегодня не буду, мне жизнь дороже острых ощущений.
— Пусть… — Андрей взял в руки револьвер.
Он быстро освободил барабан, оставив в нём один патрон. Андрей торжественно повёл руками, повыше поднял револьвер, показал Филиппу с Матвеем, что остался ровно один заряд, прокрутил барабан и резко, с жутким звоном металла, закрыл его. Поднёс револьвер к правому виску, взвёл курок. Через ослепшее окно пробивались последние лучи солнца. Прекрасное июньское солнце тонуло в белом одеяле облаков. По тёмно-голубому небу лился свет. Вдалеке показались грозовые тучи — и вот-вот зависнут над тихим городом, зальют всё холодом и грязью. Ах, нет — показалось. Тучи идут, но не грозовые.
— Видели?! — подпрыгнул Андрей, и стул медленно опрокинулся на пол. — Ничего не произошло, ничего. Живой!
— Дай-ка мне, — Филипп взял револьвер, поглядел в откинутый барабан. — Ты оказался в двух шагах от смерти.
— Всё, Матвей, не прощу, если ты сейчас же не попробуешь! — смеялся Андрей, поднимая стул.
— Не слушай никого, сам подумай, — голос Филиппа изменился, он говорил ласково и мягко.
— Да… — пробубнил Матвей, а как понял, что говорит тихо, собрался и выговорил громче: — Да.
Руки Филиппа тряслись, когда Матвей принимал от него револьвер. Он никогда не простит себе, если через пару мгновений всё-таки прогремит выстрел.
Нежными руками Матвей прошёлся от рукояти до ствола, прокрутил барабан: в первый раз слабо, так что старый механизм не сделал и десятой оборота. Во второй барабан завертелся как в студии «Поля чудес». «Может, поэтому передача так называется? Потому что можно наткнуться как на чудо, так и на мину?» — почему-то прозвучало в голове Матвея.
Он взвёл курок. Тот потянулся с каким-то писком, как из ада. Следом нужно было поднять ствол и приставить его к виску. Матвей закрыл глаза. Теперь нет ничего — кажется, это почти та пустота, которой он и хотел. Матвей плавно давил на спусковой крючок. Мерно. Послышался скрежет, провернулся барабан. Он живой? Он всё ещё здесь? Или… от пули умирают не сразу, и он бьётся сейчас в конвульсиях?
Матвей попытался открыть глаза. Удалось. Свет, рядом — всё те же Филипп и Андрей, стол в окурках, мутное окно, старые потолок и стены, но… За спиной Андрея брела фигура, неловкая, неуместная. На ней висели лоскуты. Это мужчина. И он идёт, шатаясь, позади Андрея.
Мужчина еле переставляет ноги, едва ли не падает. Что-то вытекает изо рта… Матвей глянул на Филиппа. Оказалось, что они смотрят в одну сторону. Значит, они оба видят эту уродливую фигуру. Мужчина пёр на окно. Вот он уткнулся в раму, поднимает руку к окну — и открывает его. Закидывает ногу — и он уже не на кухне, а за окном.
Все трое бросились туда, где только что стоял незнакомец. Выглянули. По бессмертной брусчатке растекалось багровое пятно: очередной наркоман весело раскинул руки и ноги.
Редактор Кристина Цхе
Другая современная литература: chtivo.spb.ru
Об авторе
Глеб Нестеров, родился в 2005 году. Вырос и живёт в городе Ноябрьске, одновременно холодном и тёплом. Высоких званий нет, есть только призвание, да и оно порой куда-то пропадает.