Французскую речь темнокожего бельгийца прервали гудки. Очередные. Она уже сбилась, которые по счёту.
Один-второй-третий-алгебраическая прогрессия.
Затем короткие и прерывание связи.
И снова бельгиец со своим "qui est le prochain?"
Она с нотой раздражения отложила телефон и начала пальцами нервно теребить каёмку кофейной чашки. Американо на дне уже остыл, оставив на стенках лишь коричневатый след напоминаний о себе.
В заведении играла своя музыка — что-то слащаво-ненапряжное, такое smooth и до скрежета европейское. Она не хотела слышать этого, в её голове настройка была совсем на другую волну. Не хотела и замечать сидящие вокруг парочки, они вызывали в ней агрессию и раздражение. Зависть.
Почему нормальные люди могут ходить в заведения вместе, просто болтать о чём-то, улыбаться друг другу, держаться за руки? Почему он не заставляет её ждать битый час, зарабатывая аритмию початой дозой разбавленного кипятком кофеина? Почему кто-то может вести себя по-человечески, а кто-то...
Она выдохнула и закрыла глаза.
Резкий рывок затычки из уха, чуть не утащивший за собой серьгу и половину мочки, заставил её встрепенуться.
— Привет. — говорит. Улыбается своей улыбкой огромной, акульей. В душу смотрит.
В секунду вся кровь из головы разлилась по телу, миллионом иголок впиваясь в нервные окончания. Особенно в область солнечного сплетения.
Она не знала как реагировать, внутри смешался коктейль из раздражения, злости (даже ведь не извинился, улыбается!), шока от неожиданного появления, восторга, восхищения Им (женщины), окрыленности и нежности (пришёл ведь!).
Сглотнула слюну в пересохшее внезапно горло. Посмотрела сурово, насколько позволяло внутреннее состояние, соображая что сказать. Накинуться с обвинениями? Предъявить, пилить? Она же ждала его так долго, и...
И это был её выбор. Он был прекрасной белой чайкой и мог ускользнуть от неё в любой момент, и она это понимала.
Вдох-выдох.
— Привет. Ты поздно.
— А, да? — удивлённо, но немного безразлично вскинул брови. — Да приезжал К., обсуждали генеральный прогон и съёмку перед премьерой. Вымотался, жуть. Завтра вставать рано. Поехали, может?..
— А Д.?
— Я тебя умоляю, она не ждёт меня раньше завтрашнего вечера. Она-то знает меня лучше, и то, что завтра премьера, съёмки... Сколько раз я ночевал в театре, прямо в репзале... Хотя, что я тебе рассказываю? Знаешь сама всё. Поехали.
"Сама виновата, сама задала дурацкий вопрос. Дура, дура. Конченная идиотка."
Она стала нарочито неспеша подниматься, чтобы он успел оценить наряд, который она два часа выбирала специально для него, для этой встречи. Чёрное платье с открытыми ключицами, вырез едва не затрагивал худые плечи. Длинный рукав, облегающий тело фасон, длина почти провокационная, но не пошлая. В ней вообще не было пошлости. Желания сделать кому-то больно, сломать, прогнуть, изменить. Она просто была ослеплена. И виной тому была её горячая юность.
Когда он учтиво помогал ей надеть пальто, внезапно, аккуратно накинув его на плечи, обвил длинные руки вокруг её шеи и сердце её на миг перестало биться. По рецепторам обоняния ударил знакомый запах некогда горячо нелюбимого ею "Bleu de Chanel", смешанный с ароматом куда более приятного — человека, живого, близкого, ещё не оттаявшего от уличной вьюги. Мороз. От него пахло морозом.
Он крепко сжал её на миг, уткнувшись лицом в нарочито небрежную копну тёмных волос. Вдохнув её запах, он (она почувствовала!) улыбнулся и сказал вполголоса:
— Я так скучал по тебе.
Её глаза внезапно предательски намокли. Она быстро проморгалась и повернувшись к нему, но не глядя прямо, мельком улыбнулась и бросила:
— Пойдём, куда хочешь.
Он открыл ей дверь и в нос ударил резкий запах холодного вечернего города. Она вдруг подумала, насколько она счастлива. Пару месяцев назад она и представить не могла, что будет ехать/идти/находиться наедине, рядом с Ним.
Они молча сели в машину. Не решаясь (или не желая?) нарушить тишину, не включали радио.
Десять минут за окном мелькали неоновые подсветки центра, затем только одинокие фонари шоссе. Каждый думал о своём. Она — о нём. Он — о театре.
Он заглушил мотор. Их место. Заброшенный порт, море, заснеженные дюны.
Чайки носились и кричали как ненормальные. Интересно, был ли среди них Джонатан?
— Как твои дела? — спросил он по-доброму как-то, улыбаясь. Она презирала этот его взгляд. Он говорил ей: "Я до сих пор вижу в тебе лишь ребенка, хотя старше тебя менее, чем на десять лет."
— Хорошо, — ответила она, отвечая улыбкой. Ведь за долгие месяцы актёрского мастерства научилась отменно выдавать нужную эмоцию и скрывать другую. — Очень много работы, пишу для пары изданий и начала пьесу.
— Серьёзно? — он неподдельно оживился. — Какую?
— Когда я ездила в Москву, меня в дороге страшно вдохновили "11 минут". Я очень хочу показать её К., может быть он поставит?.. — она опустила глаза. — Мне не стать актрисой, но драматург, он сам говорил, это моё призвание.
— Я до сих пор не могу тебе этого простить. Кто же сыграет Марию лучше, чем ты?
— Да брось. Полно актрис в труппе куда профессиональнее и чувственнее меня. Л., например, справится блестяще.
Он задумался.
— А кто же будет Ральф Харт?
Она улыбнулась. Кто же сыграет невероятно сексуального фанатичного молодого художника, лучше чем Он?
— Я не режиссёр, ему будет виднее. — в её улыбку добавилась нотка грусти — Это, конечно, шутки всё. Не принимай всерьёз. Кому я там нужна?
— Не говори так, — нахмурился он. Высокий лоб, обрамлённый затянутыми в хвост, смольными кудрями, щедро тронутыми сединой, покрыла борозда морщин. — Все прекрасно понимают, что играть — не для всех, не все могут или не хотят с этим справиться. Жалко конечно, в тебе был потенциал бешеный. Ладно. Пиши. Но твоё лицо, твоя мимика и пластика заслуживают быть увиденными.
— Поцелуй меня? — вдруг вырвалось у неё так, что она в ужасе захлопнула рот рукой. Она не ожидала от себя, что сможет произнести это так смело и так бескомпромиссно.
Он засмеялся.
— Что с тобой, малыш?
— Просто я, я... ничего. Забудь.
Он приблизился к ней лицом и заглянул в её глаза. Его, глубоко посаженные, ядовито-зелёные, смотрели исподлобья, откуда-то из одной глубины в другую. Он поцеловал её в лоб. Над бровью. Вложив в это всю нежность, на какую был способен.
— Ты же знаешь всё.
— Знаю.
Она знала.
Он — бог, она даже думать о нём не могла иначе как об арт-объекте. Хотеть — хотела. Но не животно, а как-то... не платонически, коленочки подкашивались и низ живота ныл, когда он расходился в рассказах о театре или играл на сцене, и хотелось снова и снова от него убегать... но при этом обычный человеческий секс и живое общение она не могла с ним представить.
Не получается. Не торкает.
Он образ, он призрак, он — искусство в естестве. Мим. Пластический театр с черной копной кудрей.
А она?
Она была трогательной, в чём-то даже наивной, слишком слабой для того, чтобы понять его естесство до конца.
Для неё это было искусством, в то время как для него — жизнью.
Она смотрела на него, затаив дыхание, и это давало ему сил. Она смотрела на него, затаив дыхание, и это давало сил ей. Вдохновения быть лучше. Возможности прикоснуться к чему-то возвышенному, недосягаемому.
Девочке-творчеству был жизненно необходим мальчик-вдохновение.
Всё было по-честному.
Он дарил ей себя — волшебного, мудрого, харизматичного и будто в сто раз лучше умеющего всё, о чём она могла только подумать и взамен получал немые овации, которые были так нужны, чтобы чувствовать себя живым. Быть искусством и иметь отклик в сердцах других — ни это ли является предназначением всех творцов?
А она принимала его собою, напитывалась его энергией, и ей хотелось быть хоть чуточку ближе к тому, что он представляет собою. Ей хотелось быть настоящей женщиной — красивой, спокойной, уверенной в себе, излучающей необъяснимый свет из-под расниц. Она не хотела быть актрисой — актёром был он.
Он играл Гамлета, а она писала о том, как чутко ему удалось собою передать чужую драму посредством только себя самого.
Она думала, что любила Его.
Он же понимал, что любит Театр.
И так же, что и Она скоро это поймёт.
Не о нём.
О себе самой.