Когда-то в отрочестве я читал научно-фантастический роман Джона Уиндема «День триффидов», который рассказывал вовсе не о поединке человечества с созданными им самим растениями-мутантами «триффидами» (по крайней мере не только об этом), а поражал атмосферой того, что сейчас назвали бы «постапокалипсисом», но тогда таких терминов не было, и меня больше всего поразило то, какими нехитрыми методами Уиндем создает необходимое – просто-напросто кто-то из людей ослеп. Сейчас читая роман одного из последних гениев европейской литературы конца ХХ века Жозе Сарамаго, я поразился тому, что прием Уиндема оказался здесь очищен от всего ненужного и наносного: эпидемия слепоты и никаких триффидов.
Порой «Слепота» кажется чрезмерно насыщенной действием, которое при синтаксических и пунктуационных особенностях прозы Сарамаго (монолитность, отсутствие разбивки на диалоги, вопросительных знаков, имен персонажей) делает книгу почти нечитабельной – слишком много деталей читателю надо держать в голове, но в то же время монолитность текста при затронутой теме делает чтение будто продиранием сквозь текст вслепую, что добавляет ему атмосферности.
В отличие от тех же «Перебоев в смерти», в которых фантастическое допущение становится двигателем сюжета (обычный для большинства книг Сарамаго прием, будь то «Каменный плот» или «Странствие слона») «Слепота» несколько разнится с ним в интонации: она эпична и гуманистична, в ней почти нет мизантропии «Перебоев в смерти», хотя порой фирменное ерничание автора нет-нет да проскальзывает в некоторых неприятных физиологических подробностях жизни внезапно ослепших.
Ближе к середине «Слепота» становится настоящим эпосом о последних днях человечества и притчей о зрячих, которые не видят. У гения, но при этом богоборца и антиклерикала Сарамаго ближе к финалу в блистательной сцене в костеле во всем оказывается повинно христианство: именно оно по мысли автора ослепило человечество. Сцена получилась блестящей эстетически, но при этой почти невыносимой для всякого верующего (с другой стороны, что это на фоне масштабной переоценки Сарамаго Священного Писания в «Евангелии от Иисуса» и «Каине»?!)
Через весь роман проходит фигура жены доктора – мощный образ амазонки, исполненной собственного достоинства, женщина-воительницы, женщины-матери, единственной зрячей, отвечающей за всех. Не знаю насколько удачно Джулианна Мур воплотила его в экранизации «Слепоты» 2008 года, но, думаю, трагизм такого эмоционального накала оказался ей не по зубам. По сути дела, это единственный персонаж, нуждающийся в имени, – так он неординарен в сравнении с другими.
У «Слепоты» есть малоудачной продолжение – книга «Прозрение» о том, что стало с героями после того, как эпидемия минула. Но если «Слепота» - бестселлер, поражающий головокружительными поворотами сюжета, характерами и почти психоделическими деталями (вспомним, например, возвращение доктора с женой в супермаркет), то «Прозрение» (которое я сам не читал, но сужу с чужих слов) – скорее политический памфлет, по крайней мере так выражается о нем моя теща, читавшая, но так и бросившая его из-за занудности и трудности продираться сквозь монолитный текст.
Много внимания в «Слепоте» уделено социально-политической критике европейской буржуазности: безымянная страна, лицемерие правительства, репрессивные меры по отношению к слепым, борьба за выживание в карантине – все это под пером Сарамаго превращается в выявление скрытого фашизма, гнездящегося как змея в нутре европейского капиталистического государства. Сочувствуя антиглобалистам и левым всех мастей и оттенков, Сарамаго всю жизнь оставался гуру антибуржуазных кругов Европы (прежде всего антиклерикальных), но за всем этим блеском разоблачающей прозы скрывался гений шекспировского масштаба, а вовсе не политик-хамелеон.
«Слепота» демонстрирует взгляды Сарамаго во всей красе, почти не затрагивая, кроме финала, его антихристианского богоборчества, но в любом случае война португальского писателя с мирозданием и Богом в любом его романе исполнена трагического величия. Нельзя сказать, что он защищает человека, которого порой любит, порой презирает (в «Слепоте» - больше первого, в «Перебоях в смерти» - второго), скорее он – пурист, отстаивающий справедливость, понятой по-человечески, по-земному, и для него пусть мир исчезнет, но справедливость восторжествует.
Конечно, жаль, что даже не талант, а гений такого масштаба как Сарамаго обратился против Бога (для любого христианина, читающего его книги и восхищающегося их художественными и концептуальными достоинствами, - это источник неизбывной печали), но в любом случае его мировоззренческая и человеческая честность, неприятие любых форм угнетения и насилия делает его творчество очень привлекательным в наших глазах. И пусть сам Сарамаго пришел бы от этого в ярость, я думаю, долгом каждого читателя-христианина, как бы этой патетически не звучало, будет помянуть его имя в своих частных молитвах перед Богом.