13 августа 1853 года — за 3 дня до смерти Гааза — Иван Киреевский записал в дневнике: «Был у Гааза. Он умирает. Мы видели его в том положении, в каком он находится уже трое суток: облокотивши голову на руки, сложенные крестом на столе. Ни жалобы, ни вздоха, ни даже дыхания малейшего. Видно, однако же, по положению тела, что он жив и не спит. Нежвижимость душевного спокойствия, несокрушимого даже страданиями смерти. Удивительно много было у этого человека прекрасного, скажу даже, великого в его безоглядном человеколюбии, несокрушимом спокойствии. Это спокойствие могло происходить только от крайней, отважной решимости исполнять свой долг во что бы то ни стало. Господи! Удостой меня этого прекрасного спокойствия».
Только однажды, незадолго до последнего вздоха Федор Петрович признался старинному другу профессору Андрею Ивановичу Полю, неотлучно бывшему рядом:
— Я никогда не верил, что человек может вынести столько страданий...
Видимо, ему в эту минуту было особенно тяжко, ведь он лучше, чем кто-либо другой, познал всю бездну страданий, выпадающих на долю человека. За четверть века службы в Тюремном комитете, кажется, вся ссыльная Россия прошла перед ним, звеня кандалами, провожаемая им до Рогожской заставы, где начиналась Владимирка.
Тюрьмы, тюремные больницы, пересылки, этапы — изо дня в день шёл сюда Гааз, словно добровольно заточив себя в узилище. Но, ежедневно наблюдая человеческое горе, не уставая сострадать ему — он был и счастлив. Доподлинно известно, какие события Федор Петрович считал самыми счастливыми в своей жизни: день замены «прута»* кандалами и день открытия Полицейской больницы для нищих и бродяг.
* Железный стержень около метра длины, к которому прикреплялись наручники 8-10 арестантов. Прут на многие месяцы следования ссыльных по этапам соединял людей, совершенно различных по возрасту, росту, здоровью, силам.
Максим Горький был убеждён, что «о Гаазе нужно читать повсюду, о нём всем нужно знать, ибо это более святой, чем Феодосий Черниговский».
Слова Горького о Гаазе адресованы Анатолию Федоровичу Кони — автору лучшему очерку о Федоре Петровиче. В значительной степени благодаря его книге, вышедшей в конце XIX века, имя и деятельность «святого доктора» спасены от забвения.
А первое гласное свидетельство о Гаазе принадлежит А. И. Герцену: «Доктор Гааз был преоригинальный чудак. Память об этом юродивом и повреждённом не должна заглохнуть в череде официальных некрологов, описывающих добродетели первых двух классов, обнаруживающиеся не прежде гниения тела. Старый, худощавый, восковой старичок, в чёрном фраке, коротеньких панталонах, в чёрных шёлковых чулках и башмаках с пряжками, казался только что вышедшим из какой-нибудь драмы XVIII столетия. В этом grand gala (парадный костюм - франц.) похорон и свадеб и в приятном климате 59° северной широты Гааз ездил каждую неделю в этап на Воробьевы горы, когда отправляли ссыльных. В качестве доктора тюремных заведений он имел доступ к ним, он ездил их осматривать и всегда привозил с собой корзину всякой всячины, съестных припасов и разных лакомств — грецких орехов, пряников, апельсинов и яблок для женщин».
Заканчивая некролог о Гаазе (эти страницы «Былого и дум» написаны в 1853 году), Герцен вспомнил эпизод о том, как однажды больной украл у доверчивого доктора столовое серебро, был пойман и приведён к Федору Петровичу. Послав больничного сторожа за квартальным, Гааз сказал вору:
— Ты фальшивый человек, ты обманул меня и хотел обокрасть, бог тебя рассудит... а теперь беги скорее в задние ворота, пока солдаты не воротились... Да постой, может, у тебя нет ни гроша, — вот полтинник; но исправить свою душу — от бога не уйдешь, как от будочника!
Тут восстали на Гааза и домочадцы. Но неисправимый доктор толковал своё:
— Воровство — большой порок; но я знаю полицию, я знаю, как они истязают — будут допрашивать, будут сечь. Подвергнуть ближнего розгам гораздо больший порок... да и почём знать, — может, мой поступок тронет его душу!
В этой зарисовке видна утрированность и портрета, и характера, и самого типа личности. Люди коротко знавшие Гааза, могли бы оспорить сходство эскиза, сделанного пером Герцена, с оригиналом. Высокий, тучный, с крупными чертами энергичного лица, голубоглазый, со взглядом серьезным и спокойным, Федор Петрович менее всего походил на «воскового старичка».
Что успел сделать доктор Гааз:
1832 — устройство тюремной больницы на Воробьевых горах
1833 — отмена «прута»
1836 — замена тяжёлых кандалов «гаазовскими» — облегчёнными, обшитыми кожей или сукном; открытие школы для детей арестантов
1844 — открытие больницы при Старо-Екатерининском приюте
1846 — отмена поголовного обрития ссыльных
1843-1847 — неурожайные годы; Гааз собирает 11000 руб. серебром на пропитание арестантов
1829-1853 — на средства, собранные Гаазом, выкуплено 74 крепостных; в эти же годы Гааз 142 раза ходатайствует о помиловании осуждённых, смягчении наказания и пересмотре дела
Ну а характер старого доктора? Когда на пути к доброму делу возникали препятствия, не было силы, помешавшей Гаазу вступить в бой:
— Вы всё говорите, Федор Петрович, о невинно осуждённых... Таких нет. Если человек подвергнут каре — значит есть за ним вина.
— Да вы о Христе забыли, владыко! — вскричал Гааз.
Все смутились и замерли на месте, — вспоминает очевидец небывалого спора в Тюремном комитете. Таких слов московскому митрополиту Филарету, занимавшему исключительно влиятельное положение, никогда ещё и никто не дерзал говорить. Но глубина ума Филарета была равносильна сердечной глубине Гааза. Он поник головой и замолчал, а затем, после нескольких минут томительной тишины встал и сказав: «Нет, Федор Петрович! Когда я произнёс свои поспешные слова, не я о Христе забыл, — Христос меня оставил!..» — благословил всех и вышел.
Какой же тут юродивый и чудак?! Что ж, Герцен ошибся? Да, ошибся — в деталях внешних, даже в характере. Но проницательность не изменила великому публицисту: он словно предугадал, как именно будет писаться жизнь Гааза его биографами — действительно, все они, начиная с А. Ф. Кони, и кончая западногерманскими авторами, будут подчеркивать его кроткость, лучезарность, искажающие истинные масштабы личности Гааза.
Однако А. П. Чехов разглядел в сложном характере Гааза качество борца, бескомпромиссный протест против устоявшегося общественного правопорядка. В известном письме А. С. Суворину, где он, восхищаясь позицией Эмиля Золя, вступившего из-за невинно осужденного Дрейфуса в единоборство с огромным репрессивным государственным аппаратом Франции, Антон Павлович, выстраивая ряд лучших людей, идущих впереди нации и поднимающих тревогу при виде несправедливости, ставит рядом Золя, Короленко, спавшего от каторги мултанских крестьян, и доктора Гааза, чудесная жизнь которого, по мнению Чехова, «протекала и кончилась совершенно благополучно».
Чудесная, благополучная жизнь, по Чехову, — это понятие особое, и он его разъясняет в том же письме: «Какой бы ни был приговор, Золя все-таки будет испытывать живую радость после суда, старость его будет хорошая старость, и умрёт он с покойной или по крайней мере облегчённой совестью».
Ф. П. Гааз должен быть счастлив, потому что первейшая основа счастья — единство поступков и совести.
Совершенно особо от свидетельств русских писателей о Гаазе отстоит мнение Л. Н. Толстого, оно выражено скупо и категорично: «Такие филантропы, как, например, доктор Гааз, о котором писал Кони, не принесли пользу человечеству». И ещё: «Кони выдумал. Преувеличение, это был ограниченный человек».
Ровно через полвека после смерти Гааза Лев Николаевич поставит последнюю точку в рассказе «После бала», полном физически ощутимой боли за прогоняемого сквозь строй солдата-татарина.
«Он не говорил, а всхлипывал: «Братцы, помилосердуйте. Братцы, помилосердуйте». Но братцы не милосердовали...».
«Любовь и сострадание живут в сердце каждого! — писал Федор Петрович. — Зло есть результат лишь ослепления. Я не хочу, я не могу поверить, чтобы можно сознательно и хладнокровно причинять людям терзания, заставляющие иногда пережить тысячу смертей до наступления настоящей». Гааз был также твердо уверен, что «количество людей, требующих помощи, не бывает никогда причиной отказа» (отсюда и родилось утешение бедного московского люда «У Гааза нет отказа»).
Его не смущало, сколь велико число страждущих и сколь малы силы одного человека. Да разве они действительно малы, если вспомнить добрые дела доктора Гааза?! Но ему всё казалось мало, он спешил. Он и нам завещал: «Торопитесь делать добро!».