Их фигуры схожи. Походка, жесты, черты лица, тоже. Мама и дочь идут под ручку, неспешно прогуливаются по городу, о чем то разговаривают:
“Что у вас сегодня на ужин? Твой это ест? Вчера были в “Планете”? А что купили? А Сашеньке, внучке моей? Как это ничего?! А ты слышала, что Клавдия Семеновна умерла? Рак груди, так бедняжка мучилась, говорят кричала от боли. Как там твоя киста? Тебе надо меньше есть мучного. Какой у тебя размер сейчас? Ты себя совсем не жалеешь. Меня, кстати, тоже! Помоешь мне окна?”
Ты рассеянно киваешь, отвечая невпопад и мечтаешь о платье, которое не купишь — “оно выглядит вызывающим и полнит тебя” (с) Мама. А может плюнуть и купить? Сесть в нем красивой, рядом с лежащей в приступе мамой, мерить ей каждые десять минут давление, два раза в день вызывать скорую. Она все равно откажется от госпитализации. Молча глотать обиды, ведь не скажешь же умирающей маме: “Прекрати!” Я не могу больше слышать тебя!”
Страшно своей “черствостью и холодностью” довести до смерти