Уже несколько дней племя молится:
"Дай нам дождь,
посмотри на детей,
да получше — глаза в глаза".
Гладит маску шаманка — страшней не встречали рож,
ритуальный наряд надевает — пора плясать.
Её голые пятки стучат по земле,
стучат,
как стучали бы капли дождя по щекам и лбу,
пока дух или бог наконец не выходит в чат,
как назло, отрываясь от сцены жестоких бурь.
Говорит: "Ну чего?
Я надеюсь по делу, нет?
Если так, пустяки — понимаешь же, что тогда?
"Не прошу ни здоровья, ни зрелища, ни монет.
Я прошу у богов одного —
пусть придёт вода.
Пусть посевы взойдут,
пусть вода оросит поля".
Словно вся на шарнирах, сложившись в одну струну,
тень шаманки — как тень колченогого журавля.
Начинается ливень, поют антилопы гну.
Начинается дождь.
Люди прячутся под зонты,
в магазины, пекарни, кофейни — куда быстрей.
Облака фонарей город делают золотым.
Колокольчик на сумке пытается выдать трель,
когда Женька бежит и рывком открывает дверь,
и встречается взглядом — пока непонятно с кем.
Чуть правее цветным на стене нарисован зверь —
огнегривое солнце, лежащее на песке.
Увязает нога в пустоте, как в густой смоле,
разливается свет,
мир вокруг заливает свет.
Женька помнит, что в Африке жарко и Бармалей.
Женька помнит, что в Африке. Только сейчас в Москве.
Бьют там-тамы, и кажется Женьке –
они везде.
Они в ней, они вне и написаны на роду.
Худощавый старик амулет к небесам воздел:
— Чёрный Бог нас услышал.
Он любит нас, добрый дух.
Его старая кожа — морщинистая кора.
Сухо бусы трещат:
— Он же верит в нас, Чёрный Бог.
Так танцуй, дочь саванны,
как будто в последний раз,
первобытно отплясывай ритм
чужих эпох.
Даже если ты там не была — узнавай места.
Всё смешалось: Великая Мама и даждь нам днесь.
Засыпать на ходу — это надо же так устать.
Дождь кончается.
Время качается.
Небо здесь.