Она сидела за маленьким неудобным столиком. Таким маленьким, что его колени чуть касались ее ног, и она беспокоилась. Сегодня она пила виски с колой и быстро пьянела. Ей так хотелось – чувствовать быстрее и острее. И возможно даже разрешить своим фантазиям просочиться на территорию реальности. Чуть-чуть, чтобы не было потом больно. Он удачно заполнял паузы. Когда ее взгляд тяжелел и наливался плохо считываемым смыслом, он говорил. Что-то типа:
– Знаешь, я умею печь безе. Я даже сахарную пудру использую. А сахар беру коричневый тростниковый… Я его в кофемолке смалываю.
Она смотрела в его глаза. Прозрачные, как у вампира. И думала: какие безе, секс, как только мы сядем в такси, до дома я не дотерплю и вообще домой не надо…
Он сам подошел. Она была одна. А в этом баре рядом с ней было последнее свободное место. Он попросил разрешения, получил, сел и все же чувствовал неловкость. Вряд ли изображал. За эти годы она научилась заглядывать за фасад. Несколько не тривиальных вопросов – и мужчины начинали говорить. Она только слушала. Вот она изображала – интерес, любопытство, воодушевление, вдохновение. Чуть приподнятые брови, распахнутый взгляд, намотанный на палец локон, смущенная или восхищенная улыбка. Это был верный, хорошо работающий комплект.
Его звали не так. К этим глазам подошло бы что-то более короткое и резкое. А он представился Константином. Она сразу окрестила его Костой и решила, что вызовет такси на другой адрес, а потом уже дойдет пешком до своего дома. Заодно и проветрится, не так заметно будет, что она пьяна. Он, конечно, может предложить поехать к нему. Но она научилась говорить «нет» так, что дальше никто не настаивал. Наверное, что-то было и в ее глазах. Бесспорное, неизбывное. Но сначала мужчины видели другое – она это умела.
Коста сказал: – У тебя очень маленькие руки. Нежные. Хочется их целовать.
Она разрешила: – Целуй.
Нежность инфицировала каждую ее клетку. Этот мужчина не был умелым, но он, правда, хотел испечь коричневые безе – для нее. И от этого чувства, которое переполняло своей настоящестью и невозможностью, можно было умереть. И нельзя было умереть, потому что… За субботой следовало воскресенье – никаких исключений из правил, все по накатанному.
Он целовал ее пальцы. Она придумывала будущее, которого нет.
– Ты такая красивая, – говорил он.
– И бесполезная, – говорила она про себя и закрывала глаза, чтобы эмоция не проскочила невзначай.
Потом было такси, которое везло по неверному адресу. От неверного к верному было минуты три ходьбы – до ее дома. До ее судьбы.
В такси он обнимал ее так, как будто уходил на фронт. И целовал в лоб. До губ не мог добраться. Губы она прятала у него на груди. Его свитер был колючим. Их история была без продолжения.
– Оставь мне свой номер, – попросил он.
– Напиши лучше свой, я позвоню, – она протянула руку и ручку.
Он написал на ее ладони цифры. Он был готов следовать ее правилам.
Через пять минут она открыла дверь своей квартиры. Елена встретила ее с понимающей улыбкой.
– У нас все хорошо. Покормила, сменила, все как обычно… Она уже спит. И ты ложись.
Женщины шагнули навстречу друг другу и обнялись. Хотелось плакать и спать.
Она прошла в комнату. Разобрала свой диван. Подошла к кровати, которая стоила невозможных денег, но она их собрала. Не через фонд, сама, наплевав на гордость и предубеждения. И если понадобится, соберет еще – спасибо тебе, Цукерберг, что ты придумал эту сеть.
Через пять дней ее дочери исполнится 21 год. Двенадцать лет девочка лежит, а последние три года уже сидит в кресле. Что ее девочка, которая могла бы уже стать молодой женщиной, видит, слышит и чувствует – она только догадывалась. О том, что случилось двенадцать лет назад, она помнила посекундно и навсегда. Был бы в этом прок.
Каждое утро она просыпалась с надеждой. Она смотрела на себя в зеркало в крошечной ванной комнате и говорила: – Мы справимся. Я знаю.
И только в субботу вечером она выходила из своей однокомнатной квартиры и ехала туда, где никто ничего не знает. Ни про нее. Ни про двенадцать лет назад. И по пути она думала: – А вдруг однажды все пойдет не так…
Она входит в бар, садится за неудобный столик и ждет. Чуда.